Пока сердце помнит - Надежда Ковалёва

- Ты его любила?

Она посмотрела на Доминика.

- Я хотела. Думала, что любовь может вырасти из уважения и привычки.

- Может.

- Откуда тебе знать?

- Ниоткуда.

Это простое признание разоружило её.

Эмилия провела пальцем по краю чашки.

- И ещё рядом с ним я ничего не чувствовала так остро.

Доминик застыл.

- А рядом со мной?

Она пожалела о сказанном, но отступать было поздно.

- Раньше - всё.

Доминик не отвёл глаз.

- А теперь?

Сердце рванулось. Эмилия поставила чашку.

- Спокойной ночи.

Он не остановил её. Это заставило её задержаться у двери на долю секунды дольше, чем требовалось.

В своей комнате Эмилия долго не спала. Внизу стихли голоса, затем дождь. Она слышала, как Доминик прошёл по коридору и закрыл соседнюю дверь. Между ними была всего одна стена, и расстояние уже не казалось ни бесконечным, ни безопасным.

Глава 15. То, что осталось в прошлом

Утро выдалось ясным. После дождя воздух стал холоднее, и они решили часть пути проехать верхом. Дорога шла по возвышенности; далеко впереди уже угадывалась серебристая полоса моря.

Эмилия ехала чуть впереди, когда Доминик произнёс:

- Я не уехал тогда из-за тебя.

Она придержала поводья.

- Что?

- Десять лет назад. Приказ вернуться на корабль пришёл за неделю до нашего разговора. Отъезд был назначен заранее.

Эмилия молчала. Она столько лет носила в себе уверенность, что он сбежал на следующее утро из-за её признания, что новая правда не сразу нашла место.

- Ты мог попрощаться.

- Мог.

- Почему не сделал?

Доминик посмотрел на дорогу.

- Испугался.

Эмилия не удержалась:

- Ты?

- Не смей наслаждаться.

- Уже поздно.

Он усмехнулся, но лицо почти сразу стало серьёзным.

- До того вечера ты действительно была для меня девочкой. Не буквально ребёнком, конечно. Просто… Эмми. Ты росла рядом. Я не замечал, что это меняется.

Пальцы Эмилии сильнее сжали поводья; старое воспоминание отозвалось мгновенно, почти как боль.

- А потом?

- Ты сказала, что любишь меня, и я увидел тебя иначе. Сразу. Это меня напугало сильнее, чем я готов был признать.

- Поэтому ты рассмеялся.

- Потому что был двадцатичетырёхлетним идиотом и решил, что шуткой можно вернуть всё туда, где мне было спокойно.

Он остановил коня. Эмилия сделала то же.

- Я не оправдываюсь, - продолжил Доминик. - Я причинил тебе боль. Причина этого ничего не меняет.

Слова были простыми. Не «ты была молода», не «я хотел как лучше», не объяснение того, почему она должна была понять его. Эмилия вдруг обнаружила, что такого извинения ждала десять лет, хотя давно перестала надеяться его услышать.

- Спасибо.

- За что?

- За то, что наконец не объясняешь мне, почему я не должна была страдать.

Доминик опустил взгляд.

- Я очень жалею.

У неё защипало глаза. Эмилия отвернулась к морю, которое теперь было видно между холмами.

- Я тоже кое о чём жалею, - сказала она.

- О чём?

- Что позволила одному вечеру так долго определять, кем я себя считала. Мне много лет казалось, будто твой смех доказал, что я смешная девочка с глупыми чувствами.

Улыбка исчезла с лица Доминика.

- Ты никогда не была смешной.

- Сейчас я это знаю.

Он подъехал ближе, но не протянул руку.

- Эмилия, если бы я мог вернуться…

- Не надо. - Она посмотрела на него. - Я не хочу возвращаться. Ни ты, ни я не были тогда теми людьми, которыми стали сейчас.

Доминик кивнул. Ветер подхватил прядь её волос, выбившуюся из-под шляпы.

- Значит, прошлое оставим там?

Эмилия подумала.

- Не совсем. Оно наше. Но пусть прошлое остаётся прошлым.

На лице Доминика появилась короткая улыбка.

- Это звучит подозрительно разумно.

- Кто-то из нас должен компенсировать твоё присутствие.

Он рассмеялся. Они снова тронулись в путь, и Эмилия заметила, что дышать стало легче. Боль не исчезла чудесным образом; просто перестала быть открытой раной. Теперь это было воспоминание, а не приговор.

Они сделали остановку у небольшого постоялого двора на холме, откуда уже было видно море. Хозяин вынес хлеб, сыр, холодную курицу и яблоки во двор, потому что день оказался неожиданно ясным. За каменной стеной ветер гнал по полю высокую траву.

Эмилия села на скамью. Доминик стоял у стены, глядя вдаль.

- Ты часто видел море за эти годы? - спросила она.

- Чаще, чем следовало.

- Разве море может наскучить?

- Когда три недели не видишь ничего другого, начинаешь ценить дерево.

Она улыбнулась.

- Где тебе было лучше всего?

Доминик задумался. Раньше он рассказывал о путешествиях так, чтобы слушатели смеялись: драки, шторма, нелепые трактиры, красивые женщины. Теперь ответил иначе.

- В Лиссабоне на рассвете. Там крыши становятся розовыми раньше, чем просыпается порт. И в маленькой бухте у испанского берега, название которой я так и не выучил. Мы простояли там три дня после шторма. Было очень тихо.

- А шрам у виска откуда?

- Марсель. Один обиженный картёжник решил, что я жульничаю.

- А ты жульничал?

- Я предпочитаю говорить, что слишком удачно выигрывал.

- Ты любишь тишину?

- Иногда. Только не пустую.

Эмилия поняла, что он имеет в виду, и отвела взгляд.

- А ты? - спросил Доминик. - Куда хотела бы поехать?

Её удивил сам вопрос. В прежние годы мужчины спрашивали женщин о любимых цветах, балах, нарядах. Фредерик говорил о будущем доме в Лондоне, но никогда не спрашивал, куда она хочет поехать ради себя.

- В Италию, - ответила она. - Хочу увидеть Флоренцию. И Венецию, хотя подозреваю, что там пахнет хуже, чем обещают путеводители.

- Значительно хуже.

- Ты был?

- Один раз.

- И никогда не рассказывал Розалинде.