Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Я кивнул ей, чтобы она присела.

— Итак, как тебя будут звать? — спросил я, видя, что она робко присаживается на уголок стула.

— Можно… Эмилия… В честь моей бабушки… А фамилию я еще не придумала, — прошептала она, смущаясь еще сильнее. — Можно Грин!

— Флори! Достань список. Он в шкафу, — приказал я. Флори достал толстую черную тетрадь.

Глава 38. Дракон

— Пиши. Эмилия Грин, — произнес я, видя, как управляющий обмакивает перо в новую чернильницу, которую тут же принесли слуги. — Сделаешь документы на Эмилию Грин. Сирота. Родителей не помнит. Воспитывалась родственниками.

— Дети есть? — спросил я у «Эмилии Грин».

— … Нет… Уже нет, — прошептала она, опустив глаза, а ее руки сжались. — Малыш умер через два месяца… От холода… Он простудился…

— Ну что ж, Эмилия Грин, — усмехнулся я, стараясь сдержать эмоции. — Завтра твои новые документы будут готовы. Что ж, Эмилия. Поздравляю с началом новой жизни.

— Спасибо, — едва не заплакала Эмилия, промакивая слезы стареньким платочком.

— Теперь ты сможешь спокойно выйти замуж, устроить свою жизнь. Никто и никогда не попрекнет тебя прошлым. Документы будут настоящими.

Я помолчал, давая ей возможность почувствовать, что все изменилось.

— Ты почему сожгла визитку? — спросил я.

— Я… Я не поверила, уж простите, — прошептала Эмилия. — Я привыкла не верить людям. Но потом решила проверить. Адрес-то я запомнила. Я же все-таки горничной работала. Знаете, сколько я запоминаю! Что принести, что унести… Иногда хозяйка как начнет тараторить, а тебе все нужно запомнить… Я пришла к мануфактуре… И все увидела в окно…

Она бросилась ко мне и упала на колени, покрывая поцелуями мои руки. Она плакала и целовала.

— Успокойся, — произнес я мягко. — Все хорошо…

— Я шла сюда… Я была уверена, что меня вышвырнут слуги… Тем более, что так поздно… — шептала она, задыхаясь слезами. — Но завтра на работу, а я не хотела опаздывать.

— Слуги знают, что если кто-то пришел с мануфактуры, его нужно пропустить. В любое время дня и ночи, — произнес я, гладя ее по голове. — Все, успокаивайся… Ты все сделала правильно… Теперь ты можешь начать честную жизнь.

Эмилия умолкла, прижавшись щекой к моей руке.

— Все, девочка, все, успокаивайся, — поднял я ее и поставил на ноги. Я стер слезы с ее щеки, а потом поцеловал в лоб. — Иди, отдыхай. Если что, возьми карету, пусть тебя отвезут домой.

— Вы так добры, — прошептала она, глядя на меня снизу вверх. — Почему?

— Я не добр, — произнес я. — Доброта — это когда даёшь нищей монету. Но в этом мире монеты быстро тратятся. Так что… не называй меня добрым.

Я просто очень зол на тех, кто сделал так, что доброта стала роскошью. Так что можешь считать это местью.

— Местью? — удивленно прошептала Эмилия, словно ожидала услышать нечто иное.

— Да, месть. Странно звучит. Я знаю. Но твое счастье — моя месть обществу.

Эмилия ничего не поняла, но кивнула так, словно поняла. А я не привык говорить неправду.

Она ушла, слуги доложили, что от кареты она отказалась. И тогда я отправил вдогонку слугу, чтобы он проводил ее.

— Что стоишь, разинув рот! Завтра идешь к Дармонду. Пусть выправит новые документы.

Флори смотрел на тетрадь и на имена. Они шли списком, который дает право на жизнь, на счастье, на любовь.

Он не испытывал перед ней благоговейного трепета, который испытывал я. Для него это были просто очередные бумажки, блажь богача, глупая прихоть хозяина.

Флори выписал себе на бумажку имя и все остальное, а потом сунул ее в карман. Я поставил тетрадь на место, гладя ее бархат. Почему? Почему тогда, когда я был совсем маленьким, в мире не нашлось того, кто бы сделал точно так же для моей матери?

Через десять минут полночь…

Глава 39

Полночь ещё не ударила оглушительным боем часов, но страх уже стучал в виски, как кулак палача по крышке пока ещё пустого гроба.

Я сидела у окна, свернувшись в комок, будто моё тело пыталось уменьшиться — стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Мешочек с золотом лежал на столе, тяжёлый, как совесть. Всего тридцать тысяч. Смех сквозь слёзы. Они придут. Они обещали.

Я хотела бежать. Но бежать было некуда. Я знала: на улице меня ждёт то же самое — только медленнее, без свидетелей, без последнего вздоха.

«Это всего лишь палец», — шептала я себе, глядя на мизинец, будто он уже не мой. — «Один палец. Не смерть. Боль и просто… отсутствие».

Но желудок сворачивался в узел, и в горле стояла тошнота — не от мысли о боли, а от унижения. Оттого, что герцог Эрмтрауд решает, сколько я стою. Что мои кости — монета в их грязной игре.

Я поднялась. Спрятаться. Затаиться. Может, они уйдут? Может, решат, что я сбежала?

Я вползла в библиотеку, забралась под старый диван, уткнулась лицом в пыльную ткань. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди и предаст меня шумом. Я зажала рот ладонью — даже дыхание казалось предателем.

Шаги.

Медленные. Уверенные. Как будто знают: дом — клетка, а я — птица с подрезанными крыльями.

— Ищите её! — разнёсся по коридору хриплый голос и позвякивание монет. — Здесь не вся сумма!

Я сжалась ещё больше, впиваясь ногтями в ладони. «Не видят. Не видят. Не видят…»

— Ага! — ликующий возглас над головой. — Попалась, куколка!

Руки впились в плечи, вытаскивая меня из укрытия, как труп из могилы. Я билась, царапалась, кусалась — не из надежды, нет. Из инстинкта. Как зверь, загнанный в угол.

— Прошу вас! — выдохнула я, голос дрожал, как пламя перед угасанием. — Не надо… Я всё отдам! Вот, возьмите! Можете забрать тридцать тысяч! Сколько вам обещали в качестве процента? Здесь намного больше… А двести тысяч я… я найду, как выплатить… Пусть это не считается. Это вам… Только… только не трогайте меня…

Они замерли. Переглянулись. Взгляды хищников, почуявших страх жертвы.

— Хорошо, — протянул главный, проводя пальцем по моему подбородку. — Пальчик, так и быть, пусть останется на месте.

Я выдохнула — коротко, судорожно. Как будто мне вернули жизнь.

Но в следующее мгновение его пальцы скользнули ниже, к шее, к груди — и я поняла.

— Но мы тут подумали… — усмехнулся он, глаза блестели, как у голодной собаки. — Уж больно ты симпатичная, краля. Не бойся. Не попортим… или не сильно.

— Нет! — вырвалось из меня, дико, животно. — Нет, нет, нет!

— Да ладно, — хмыкнул он, рванув за корсет. Ткань треснула, как кожа под ножом. —