Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— Я не первый. Я единственный, — сказал я, и голос дрогнул, выдавая то, что я годами прятал под мрамором аристократа. — Кстати, если ты думала, что это романтическое свидание — извини. Я не успел заказать ужин.

Я коснулся её бедра — медленно, благоговейно… Ты моя богиня, моя шлюха, моя…

— Тише… — прошептал я, и в этом «тише» было всё: страх, что она сломается, что я сам сломаюсь, что я не выдержу и просто унесу её сейчас, против ее воли, без ее согласия, в эту самую секунду, невзирая ни на что.

Она всё ещё пребывала в шоке. Словно разум покинул тело, укрывшись где-то далеко, за стеной боли.

— Но только с твоего согласия… — добавил я, и это были не слова. Это была мольба. Даже дракон внутри замер — не из страха, а из уважения.

Она не узнала меня. Не могла. Маска скрывала лицо, но голос — голос уже дрожал от напряжения.

Я видел, как она дёргает верёвки. Как пытается собрать остатки достоинства. Как просит не убивать, предлагая вместо себя картины.

Глупая. Ты думаешь, я пришёл за золотом?

Я опустил перчатку на её грудь.

Её сосок набух — не от желания, нет. От холода. От уязвимости. Но для меня это было как алтарный огонь.

Я задохнулся, чувствуя, как пульс в висках сливается с пульсом в напряжённом члене.

Я гладил её грудь, сжимал — не грубо, но с обладанием. И в этом прикосновении было всё: гнев за унижения, боль за слёзы, обожание за то, что она всё ещё дышит.

— Какая же ты прекрасная… — вырвалось у меня, и я поцеловал её живот — горячо, почти с бешенством.

Её кожа пахла солью, страхом и чем-то тонким, женским — тем, что мужчины называют «запахом чистоты», даже когда она лежит связанная на столе.

— Прошу вас, не убивайте меня… — дрожащим голосом прошептала она, дёргая верёвки. — Можете взять картины… Всё, что угодно…

Я сорвал перчатку. Наконец-то — кожа к коже.

— Единственное ценное, что осталось в этом доме, — это ты, — сказал я, и пальцы скользнули между её бёдер.

Она была сухой. И я касался её нежно, словно пытаясь разбудить её тело. Я ласкал её, как вдруг почувствовал, что она набухла… Когда на мои пальцы потек первый её сок, я выдохнул. Она ещё помнит, как чувствовать…

Она задохнулась, когда я коснулся её набухшего бугорка — не резко, нет. Почти благоговейно.

— Нет… — прошептала она, но бёдра подались вперёд.

— Дай мне пять минут, — прохрипел я, и каждое слово давалось с трудом. — Только пять. И если скажешь «нет» — уйду. Клянусь.

Мои пальцы ласкали её — не как проститутку, не как трофей. Как святыню, которую я сам же когда-то осквернил в своих фантазиях, но теперь поклонялся.

Её тело отвечало мне раньше, чем разум.

Когда мой палец снова коснулся её набухшей плоти, она выгнулась — не от страха, а от признания.

Да. Вот оно. Это то, чего я ждал всю жизнь.

Она стыдится своего желания.

А я? Я обожаю его.

Глава 44. Дракон

— Ты посмотри, как ты набухла… — прошептал я, поглаживая её горячее, мягкое и влажное лоно кончиком пальца. — Такая сладкая… такая готовая…

— Прекрати говорить такие… мерзости! — вырвалось у неё, но щёки горели не от стыда. От жара.

— Мерзость? — усмехнулся я. — Как ты можешь называть мерзостью то, что рождается в твоём теле?

Она не ответила. Только задрожала, когда я склонился между её колен и отогнул маску.

Нет… У меня есть всё, что можно пожелать. Но я готов отдать многое, чтобы коснуться губами ее лона, попробовать ее на вкус. О, какая она сладкая… Я не могу удержаться… Мне кажется, что это лучшее, что было в моей жизни… Я едва не простонал от наслаждения, чувствуя, как она течет от моей ласки.

И впервые за эту ночь поцеловал её — не в губы, нет. Туда, где бьётся её жизнь.

Она вскрикнула. Задрожала.

Её вкус — солёный от слёз, сладкий от страсти, живой от боли — опьянил меня сильнее любого вина.

Я ласкал её языком, пальцами, дыханием. Медленно. Настойчиво. И сам упивался ею. Мой член стоял, натягивая штаны. Он хотел погрузиться в нее полностью, а я лишь украдкой коснулся его рукой в надежде, что это хоть немного успокоит затвердевшую плоть.

— Ах… — выдохнула она, когда мои пальцы плавно вошли внутрь. — Не надо… Не делай так…

— Это почему? — спросил я, с сожалением оторвавшись от ее лона и облизав губы.

— Потому! — задохнулась она, а её бёдра снова выгнулись навстречу мне. Я прочитал по ее пересохшим губам что-то похожее на беззвучную молитву. Мне, моим пальцам, моим губам…

Я не спешил. Я изучал её — каждую дрожь, каждый вздох, каждый спазм, который предшествовал оргазму. Вряд ли муж ее так ласкал. Так ласкать жену не положено… А мне плевать, что положено, а что нет… Моему члену плевать, что мне твердит общество…

— А-а-ах… — вырвалось у неё, и я почувствовал, как её тело сжимается вокруг моих пальцев.

— Какая же ты страстная… — прошептал я, и в голосе — не насмешка, а благоговение. — Я даже представить не мог, что ты так потечёшь… так сладко…

Она не ответила. Но её бёдра дрогнули навстречу мне. Маленькая бесстыдница… Что же ты со мной творишь!

Я усмехнулся и резко вошёл двумя пальцами, потом вынул, потом снова — глубже, медленнее, жестче. Одна мысль, что она течет от мои пальцев, вызвала во мне стон наслаждения.

Вторая рука скользнула выше, к животу, к груди — будто исследуя святыню, которую я сам же осмелился осквернить. Я оскверню ее… Я хочу этого… И она захочет быть оскверненной мной.

— Ах! — выгнулась она, впиваясь пятками в стол.

Это было божественно.

Я чувствовал, как она сжимает меня внутри — не как жертва, а как женщина, что наконец-то позволила себе быть.

— Прекрати… — прошептала она, но голос дрожал, лишённый силы.

Бёдра сами подались вперёд, насаживаясь на мои пальцы. И я снова вошел в нее, видя, как она закусывает губу. Ее животик подрагивал, ее соски набухли… А коленочки… Ее сладкие коленочки дрожали… Вот еще, моя сладкая… Еще раз тебя пальцами…

— Больше… — вырвалось у неё.

— Больше чего? — замедлил я. — Скажи. Назови. Иначе остановлюсь.

Я прижался губами к её уху:

— Скажи: «Пожалуйста… Возьми меня. Сделай так, чтобы я забыла всех, кроме тебя».

Сердце остановилось. Она просит. Она разрешает. Она не сказала. Не