Знахарка для оркского племени - Юлия Эллисон

рту. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. Внутри все дрожало от страха, ответственности и дикого, животного желания не подвести это доверие. Но его вера… эта слепая, тотальная вера… она странным образом начала заливать трещины в моей собственной уверенности, словно жидкий металл.

Если он верит в меня так сильно, значит, я и правда смогу. Я ДОЛЖНА была смочь. Ради этого взгляда.

За эти дни подготовки я провела не один десяток анализов и с огромным, почти слезным облегчением выяснила, что биохимические показатели орков практически не отличаются от человеческих. По крайней мере, в плане реакции на анестетики. Это была первая большая победа.

Затем я подошла к аппарату, отвечающему за наркоз. Пальцы, к моему собственному удивлению, не дрожали, когда настраивала дозировку, проверяя клапаны.

Орк лежал неподвижно. Я волновалась, понимая что я ни разу не анестезиолог, но выбора особенно нет. Кое-какую теорию я знаю, да и сама неоднократно видела как это делают. Должна справиться.

— Все будет хорошо, — твердо, почти сурово сказала, глядя прямо в них. Я не обещала, а констатировала факт, в который сейчас сама отчаянно пыталась поверить.

Провела премедикацию, дожидаясь расслабления мышц. Вроде все правильно. Выдохнула и тут же, подрагивающими руками провела интубацию — установила трубку в трахею, чтобы обеспечить дыхание во время операции. Я делала это второй раз в жизни, хирурги обычно не занимаются подобным.

Затем наконец поднесла маску с анестетиком к лицу орка, заглянув ему в чуть расфокусированные, но полностью доверяющие, широко открытые глаза.

— Глубокий вдох. Мысленно считай до десяти.

Громор медленно, осознанно моргнул. Взгляд был прикован ко мне, словно я была его якорем в этом мире. Он сделал глубокий, шумный вдох… мощная грудная клетка расширилась. Еще один… И уже спустя пару минут его сознание уплыло в небытие наркоза. Веки сомкнулись, тело обмякло, став тяжелым и безвольным.

И только присоединив к трубке дыхательный аппарат, кивнула Дургу, чтобы тот помог перевернуть его брата на живот.

Когда Громор принял нужное мне положение, опять же с помощью Дурга наложила нужные датчики, едва не забыв о них. А потом начала готовить пациента: привязала мягкими, но прочными ремнями мощные руки и лодыжки к кушетке, чтобы они не соскользнули в самый неподходящий момент от рефлекторного движения. Поставила капельницу — игла вошла в его зеленую кожу.

— Лориэль, стоишь тут, — отрывисто, командным тоном приказала я, проверяя работу датчиков для мониторинга жизненных показателей. — Твоя задача — наблюдать за его дыханием, давлением, сердцебиением. При малейших отклонениях от нормы — сразу же, немедленно говоришь. Понял? Промедление смерти подобно.

— Понял. — Эльф кивнул с деловой, почти военной серьезностью и встал на указанное мной место, уставившись на монитор с таким видом, словно от его внимания зависела судьба всего мироздания.

Дург молча подошел ближе, подавая мне стерильную пеленку. Мы с ним дни напролет отрабатывали этот момент: передачу инструментов, пеленок — все движения до автоматизма, до мышечной памяти. Он был сосредоточен, его зеленое лицо было непроницаемой маской, но в глазах я читала ту же напряженную надежду.

Наложив пеленку, я оставила в зоне доступа только область позвоночника, где зиял тот самый ужасный, багровый и рельефный шрам. Дург обработал поверхность кожи антисептиком, его движения были точными, выверенными и аккуратными, несмотря на размер рук. Он выглядел собранным, и это, как камертон, настраивало и меня на рабочий лад.

Что ж… Глубокий вдох. Выдох. Еще один. Мир сузился до освещенного стерильного поля, позвоночника моего пациента и ровного гудения аппаратуры.

— Время начала операции — восемь часов три минуты, — четко, громко, для протокола сообщила я, бросая взгляд на свои верные серебряные часики.

В пещере воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь ровным гудением аппаратуры и прерывистым, шипящим звуком подачи газа.

Я взяла в руки скальпель. Лезвие блеснуло под холодным светом камней. Мои пальцы сомкнулись на знакомой рукоятке с привычной, почти родной уверенностью. Страх отступил, сжался в маленький, тугой комок где-то глубоко внутри, уступив место полной, абсолютной, тотальной концентрации. Мир перестал существовать. Остались только свет, поле, позвоночник и я.

Начиналось.

Глава 18

Пот катился по моему лицу градом, оставляя соленые дорожки на коже и безжалостно заливаясь за воротник стерильного халата. Каждая мышца в теле кричала от перенапряжения: плечи горели огнем, спину простреливало спазмами, а пальцы, держащие пинцет, онемели и превратились в деревянные палки. Но я не могла остановиться, не имела права. Сантиметр за сантиметром, миллиметр за миллиметром я освобождала мягкие ткани спины Громора от бесчисленных осколков, вонзившихся рядом с позвоночником, словно шипы адского кактуса.

Это была не просто операция, а ювелирная работа под увеличительным стеклом, требующая звериного терпения, стальных нервов и почти сверхчеловеческой выносливости. Пинцет в моих затекших пальцах казался неподъемным грузом, а крошечные, острые как бритва осколки — упрямыми, почти живыми существами, цеплявшимися за каждое мышечное волокно.

Любое движение приходилось просчитывать до мелочей, чтобы не задеть нервные окончания, не вызвать кровотечение или, не дай бог, не повредить ту самую невидимую магическую сетку, незримую паутину, державшую всю конструкцию его тела на плаву. От этого осознания у меня сводило желудок.

Операция длилась уже восемь часов. Восемь долгих, изматывающих, бесконечных часов. Показатели пациента, к счастью, оставались стабильными — сильное оркское сердце билось ровно и мощно, а легкие послушно дышали в ритме с аппаратом ИВЛ. Эта стабильность была моим единственным якорем, позволявшим продолжать, и я отчаянно, почти истерично хотела закончить хотя бы с мягкими тканями за один подход. А там… посмотрим.

Мысль о втором этапе операции, о работе с самим позвоночником, вызывала у меня приступ холодного, липкого ужаса, который я тут же гнала прочь, кусая губу до крови.

Я сжала зубы до хруста, ощущая, как моя собственная спина протестует против этой пытки: каждый позвонок трещал и ныл, напоминая о годах, проведенных за бумагами, а не в операционной. Черт возьми, давно я не проводила такие марафонские вмешательства. С тех пор как стала главврачом, мне было не до скальпеля — одни бесконечные отчеты, совещания и борьба с бюрократией.

Тело отвыкло от таких нагрузок и теперь мстило мне за каждую пропущенную тренировку, за каждый час, украденный у хирургической практики.

— Тампон, — хрипло, почти беззвучно выдавила я, и Дург, словно читая мои мысли, тут же, молча и с пугающей точностью, вложил в мою протянутую, дрожащую от усталости руку нужное. — Чашку, — скомандовала следующее, аккуратно извлекая очередной, размером не больше булавочной головки, осколок и кладя его в