Возлюбленная берсерка - Любовь Оболенская

Не удивительно.

Я не спала уже около двух суток, пробежала на лыжах приличное количество километров, потратила кучу нервов, стараясь при этом сохранять вид непоколебимой королевы, подавая пример стойкости воинского духа членам своей общины. Какой организм не потребует отдыха после такого?

Вот и мой почти мгновенно потерял связь с реальностью — и тут же сон поглотил мое сознание.

Сон ли?

В этом я теперь была уже не так уверена...

...Я вновь чувствовала, как лечу куда-то сквозь космос — быстрая, словно комета, несущаяся через стремительный поток вечности...

И вновь сияние впереди неожиданно ослепило меня. Настолько сильно, что я невольно зажмурилась...

А когда открыла глаза, то увидела огромный серебряный зал, стены которого были увешаны окровавленными мечами, горящими зловещим алым светом. У зала было двенадцать высоченных двустворчатых дверей, сплетенных из трясущихся от ужаса тел врагов О̀дина — убитых им, и воскрешенных для того, чтобы вечно мучиться от непобедимого страха перед верховным богом. Именно потому этот зал называют Валаскьяльв, что означает «Трясущиеся Воро̀та».

О̀дин, облаченный в серебряные доспехи, сидел на троне, называемом Хлидскьяльв, «Престол Мертвых». Трон был сложен из горного хрусталя, сверкающего так, словно он был подожжен изнутри ледяным пламенем. На его высокой спинке восседали во̀роны Хугин и Мунин, вечные спутники верховного бога-Всеотца, а у подножия трона, сверкая горящими глазами, лежали волки Гери и Фреки. В руке верховный бог держал свое копье Гунгниг, сияющее зловещим холодным светом.

Я сразу почувствовала, что О̀дин не в духе. Его хрустальный трон давал возможность верховному богу видеть одновременно все девять миров и знать всё, что в них происходит. Понятное дело, что сейчас он был в курсе зачем я заявилась в его чертог, и был этим недоволен.

— Ты пришла просить, чтобы я сохранил жизнь твоему мужу, который неосмотрительно использовал свой воинский дар, и поплатился за это, — высокомерно произнес О̀дин.

Почуяв перепад настроения хозяина, Гери и Фреки приподняли головы и оскалили пасти, горящие изнутри адским пламенем. Прикажет хозяин — и они разорвут на части любого, будь то человек, чудовище, или даже кто-то из богов Асгарда.

— Ты знаешь, что я не могу указывать норнам как плести нити судеб, — продолжил О̀дин. — Участь твоего мужа предрешена. Так что уходи, и не возвращайся, пока я сам не призову тебя!

Глава 24

— Ты со всеми своими дочерьми так общаешься, отец? — с вызовом воскликнула я. — Или лишь с той, за жизнью которой ты следишь развлечения ради, и при этом делаешь ставки на собственную дочь, словно на скаковую лошадь?

— Карррасиво сказано! — каркнул Хугин.

— Прекарррасная ррречь! — поддакнул ему Мунин.

Мне показалось, что О̀дин немного смутился.

— Да тише вы! — шикнул он на своих пернатых спутников. И добавил, уже обращаясь ко мне: — Я вижу твою боль, и понимаю тебя, дочь моя. Но я не в силах что-либо сделать, ибо Хель, повелительница мира мертвых, уже стоѝт возле смертного ложа твоего мужа и поет Песнь Смерти. Как только она ее окончит, фюльгья Рагнара окажется в ее власти...

Внезапно пол зала Валаскьяльв стал прозрачным...

Я увидела сквозь него, как стремительно приближается к нам земля, похожая на лазурный мяч, брошенный чей-то сильной рукой...

И вот уже я вижу спальню.

Себя, спящую на лавке.

Рагнара, неподвижно лежащего на кровати с лицом белым, как свежевыпавший снег.

И высокую черноволосую женщину возле той кровати, которая, закрыв глаза, тихо поет песню без слов, от звуков которой я невольно задрожала... Но быстро справилась с собой, и заорала во все горло:

— А ну прекрати!!!

Женщина замолчала.

Потом повернула ко мне свое лицо совершенной формы, левая половина которого была выкрашена в алый цвет кровавого оттенка, а правая — в цвет космоса, лишенного звезд...

И мне стало по-настоящему страшно.

На меня смотрели немигающие глаза, внутри которых переливались холодным светом ледяные шарики без зрачков — и я почувствовала, как меня затягивает внутрь них, и прерванная Песня Смерти уже вновь звучит в моей голове...

Но теперь она поется для меня...

— Хватит, Хель! — рявкнул Один, с силой ударив своим копьем о прозрачный пол так, что с хрустального трона взлетели оба во̀рона, а волки Гери и Фреки в ужасе затрясли головами... При этом высокая спинка Хлидскьяльва мгновенно превратилась в частокол мечей, сверкающих изнутри ледяным светом...

И вот уже высокая женщина в прекрасной одежде, сотканной из миллионов никогда не тающих снежинок, стоит рядом со мной, и я чувствую, как вокруг нее распространяется невыносимый холод, от которого моя дрожь становится все сильнее...

— Чего ты хочешь от меня, Всеотец? — мелодичным голосом произнесла женщина. — Твоя дочь посмела прервать Песню Смерти, и за это должна вечно дрожать от лютого холода в моем царстве, умоляя меня о снисхождении.

— Думаю, ты забываешься, Хель, — нахмурился О̀дин. — А я могу напомнить, как тебя с другими детьми Локи привезли ко мне из Йотунхейма, и как я по собственной воле отдал тебе во владение Хельхейм. Так вот, учти: как отдал, так могу и забрать, а тебя вернуть обратно в мир снежных великанов, где тебе придется вечно бродить по Железному лесу в поисках выхода.

Хель потупила взгляд.

— Прости, Всеотец. Но тот воин-берсерк точно мой, ибо он умирает без меча в руке, и не достоин того, чтобы пировать в твоих чертогах вместе с эйнхериями.

— А кто сказал, что он должен умереть?! — воскликнула я. — Отец, вспомни! Твой спор с Ньердом еще не завершен — но он завершится, если я по древнему обычаю взойду на драккар своего мертвого мужа и отправлюсь с ним в последнее очень короткое плавание.

Такой обычай и правда существовал у викингов.

Мертвых ярлов и конунгов хоронили, положив их в лодки, или даже драккары, наполненные сухим хворостом. После чего отталкивали судно от берега, дожидались, пока оно отплывет подальше, и поджигали горящими стрелами. Причем жена скандинавского правителя имела право по собственной воле отправиться с мужем в его последнее плавание. Но лишь при условии, что она сама взойдет на борт погребальной ладьи, и сгорит заживо, исполняя погребальную песню.

— Но этот обычай не соблюдается уже два века! — воскликнул О̀дин.

— Ничто не помешает мне возродить его, — твердо проговорила я. — И сейчас, сидя на Престоле Мертвых, ты видишь, что я сделаю это если Рагнар умрет!

Я знала, что верховный бог не привык проигрывать — как и любой другой правитель, он любил лишь одерживать верх! А будучи богом