Бесстыжий - Мишель Хёрд

В этой девушке есть что-то, что одновременно возбуждает и пугает меня.

Интуиция подсказывает держаться от нее подальше, но я не могу. Подобно тому, как гравитационное притяжение луны вызывает волны, она вызывает те же приливы внутри меня.

— Какие фильмы тебе нравятся? — спрашивает она, вырывая меня из мыслей.

— Любые, в общем-то, — шепчу я, не желая нарушать расслабленную атмосферу между нами. — Если интересно, буду смотреть.

— Знаешь, — говорит она тихо, опуская глаза на свои руки, — ты тоже странный.

Я усмехаюсь, не удивленный.

— В чем же?

— Ты производишь впечатление такого легкого парня, но потом случаются моменты вроде сегодняшнего дня, когда ты превращаешься в неандертальца. — Она прикусывает нижнюю губу, словно сомневается продолжать, но все же решается. — Мне кажется, в тебе столько сторон, которые ты не позволяешь людям видеть.

Она выглядывает из-под ресниц, и наши взгляды на мгновение встречаются. Когда все становится слишком напряженным, я посмеиваюсь:

— Не-а, я обычный шутник, детка.

Она легко качает головой, и нежная улыбка делает ее невероятно хрупкой.

— Мне кажется, это стена, за которой ты прячешься.

Ее честность на секунду ошеломляет меня, прежде чем я беру себя в руки.

— Разве не у всех нас есть свои стены? — спрашиваю я, чтобы перевести стрелки.

Она пожимает плечами, снова глядя на свои руки.

Я наклоняюсь вперед и, подставив палец под ее подбородок, приподнимаю ее лицо. Ее глаза находят мои, когда я спрашиваю:

— А что ты прячешь за своими стенами?

Я играю в опасную игру прямо сейчас, и она обернется против меня.

Я убираю руку от лица Иви и кладу ее между нами на кровать.

Она делает глубокий вдох.

— Если мы собираемся быть честными друг с другом... — она втягивает нижнюю губу между зубами, и желание поцеловать ее почти заставляет меня забыть, что я не могу.

— Ты знаешь, откуда я. — Она поднимает плечи и обхватывает себя руками за талию, словно пытаясь защититься.

Это заставляет мою защитную сторону взреветь, и я едва не притягиваю ее в свои объятия.

— Мой самый большой страх — остаться одной, — шепчет она.

К черту все.

Я отбрасываю осторожность и, схватив ее за предплечье, притягиваю к себе. Она не сопротивляется, когда я устраиваю ее рядом с собой, ее голова на моем плече. Я крепче обнимаю и прижимаюсь губами к ее непослушным волосам.

Когда она выдыхает и ее пальцы робко касаются моей груди, что-то нежное и хрупкое распускается у меня в груди. Мне следовало бы раздавить это, но я не делаю этого. Вместо этого прячу это в самую глубокую часть себя, где оно будет в безопасности.

— Ты не одна, — шепчу я, мой голос хриплый от нежности, которую чувствую к этой девушке и которая наполняет мое сердце.

ГЛАВА 17

ИВИ

Это слишком хорошо, чтобы быть неправильным.

Лежать в объятиях Ретта, чувствовать его теплую кожу под щекой и наблюдать, как грудь поднимается и опускается с каждым вздохом, пробуждает что-то внутри меня. Это как цветок в первый день весны.

Но я боюсь, что первая буря погубит его, а вместе с ним и мое сердце.

Я хочу узнать больше о Ретте, и лежать так близко к нему дает мне смелость спросить:

— Какое твое любимое воспоминание о родителях?

Он делает глубокий вдох и, продолжая держать меня близко, поворачивается на бок, лицом ко мне. Моя голова покоится на его бицепсе, мы так близко, что я чувствую тепло его дыхания на своем лице.

Уголок его губ приподнимается, когда он что-то вспоминает, и мне приходится сопротивляться желанию протянуть руку и коснуться его губ. Вместо этого я прижимаю руки к груди, вцепляясь пальцами в ткань футболки.

— У нас была традиция по воскресеньям, — говорит он, его голос — низкий рокот. — Папа готовил завтрак. Ну, на самом деле он пытался. Он неизменно сжигал бекон, и клянусь, его яичницей можно было играть в бейсбол. Но мы ели без жалоб. — Его глаза закрываются, и грустное выражение омрачает его черты. — Я скучаю по запаху горелого бекона.

Я смотрю на него, запечатлевая его образ в этот момент в своей памяти.

Вот он какой, Ретт. Грустный мальчик, который скучает по папе и маме.

Интуитивно я обвиваю его правой рукой и прижимаюсь лицом к его груди. Я обнимаю его так крепко, как могу, одной правой рукой. Когда он утыкается лицом мне в шею и его руки сжимают меня, мне приходится закрыть глаза, чтобы сдержать слезы, готовые пролиться ради него.

Вот тогда я понимаю, что у меня проблемы. Я никогда не плачу о себе, но ради этого мужчины буду рыдать.

Проходят минуты, пока мы держим друг друга.

Как такое возможно — проснуться утром с сердцем, все еще в безопасности в твоей груди, а к ночи оно уже принадлежит кому-то другому?

Все, что потребовалось, — это чтобы Ретт показал мне сторону себя, которую он держит в тайне. Я влюбилась в маленького черноволосого мальчика.

Когда Ретт отстраняется, он подносит руку к моей щеке. Наши взгляды встречаются, и такое чувство, будто невидимая нить связывает нас друг с другом.

То, что я чувствую к Ретту, медленно росло последние шесть месяцев. Его так легко любить. Когда проводишь с ним время, все его внимание сосредоточено только на тебе. У меня такого никогда не было. Я никогда ничего не значила ни для кого.

Я знаю, что пожалею об этом утром, но больше не в силах скрывать свои чувства к нему, я шепчу:

— Я люблю тебя.

Боль мелькает на его лице, но он не отводит от меня взгляда. Я не жду, что он скажет эти слова в ответ. Я имела в виду то, что сказала, когда сказала, что люблю его. Как друга. Как спасителя. Как человека. Да, меня влечет к нему, но это не имеет отношения к тому, что в моем сердце.