Истинная заноза для декана - София Руд

— Что же?

— В день, когда я затопила кабинет декана Рэймара, я потеряла часть своих воспоминаний, а другая часть спуталась, потому и говорю ерунду, — произношу я и, не дыша, смотрю на дядю, ожидая его реакции.

Глава 19. Кровные враги

Ректор смотрит на меня так, будто я только что объявила, что я — табуретка. Сначала он склоняет голову на одну сторону, затем на другую, потом с подозрением щурится, как бы спрашивая: «Совсем того?». Но вскоре его взгляд вдруг притупляется, а лицо замирает, как маска.

Это продолжается не больше пяти секунд, и я уже успеваю пожалеть, что «призналась». Но отступать некуда.

— Дядя? — тихо зову я.

Ректор, наконец-то, приходит в себя.

— Память потеряла? — переспрашивает он так отчаянно, будто на последнем издыхании.

Я киваю.

— Великолепно. Превосходно. Лучше и быть не может. — Мужчина плюхается в кресло. — Мало было проблем, теперь ещё и голова дырявая! Хотя у тебя она никогда особо полезной и не была. Вся в отца.

— Вы хорошо его знали, да? — уточняю я.

А вдруг он названый дядя, как тот Альфредо или Альберто, как его там? Злющий гад, из-за которого я, вообще-то, и попала в сложную ситуацию.

— Ты и об этом забыла? — Мужчина удручённо смотрит на меня своими серыми глазами.

— Зато помню вас, девочек своих, учителей. Видимо, болезненные воспоминания стёрлись, — вру я, как дышу, потому что полная амнезия будет ещё подозрительнее, чем частичная.

— Твой отец был одним из приближенных главы клана, гордостью нашей семьи. Он должен был следить за безопасностью, ведь все кому не лень жаждали покуситься на наше место. Но он сбежал, влюбившись в какую-то девку, и из-за этого наш тыл был открыт. Рэймары, воспользовавшись прорехой, перебили почти всех, чтобы освободить путь к власти, очернили наше имя, и теперь их потомки живут как герои. — Дядя качает головой.

Его посеревшее лицо искажено болью и ненавистью.

— Те из нас, кто выжил, вынуждены прятаться по лесам, как какие-то преступники, или даже красть чужую личность, чтобы не сгинуть. Но в семейном хранилище Рэймаров, вход в которое может открыть лишь член семьи, находится артефакт, хранящий всю правду о том страшном дне. Он и нужен Альберту настолько, что тот уже сходит с ума, — вздыхает дядя. — И, боюсь, дальше будет только хуже. Альберт одержим идеей правосудия и не посмотрит ни на какие жертвы, даже на нас с тобой. Честно сказать, он и тебя хотел погубить, когда нашёл твоего отца-предателя. И если бы в тебе не текла кровь аморинов, доставшаяся от матери, сгубил бы от злости.

Кровь аморинов. Тех существ, способных влюблять в себя всех, кого пожелают, одним лишь поцелуем. Но я поцеловала декана тогда в библиотеке, а ничего не изменилось. Вроде. Ну, кроме появления метки у меня на теле.

— Я понимаю, как тебе сложно улыбаться тому, чей клан убил твоих бабушек и дедушек, но миссия должна быть выполнена в срок, если ты хочешь жить. Если тебе не наплевать на мою жизнь, ведь я голову свою ставил, обещая, что ты справишься и будешь очищена от грехов отца, — добавляет ректор осипшим от долгого разговора голосом.

Я тихонько сажусь на кровать и даже не слышу, как она поскрипывает. Все мысли занимает история, которую он мне рассказал.

Выходит, род Амалии и род Рэймара кровные враги. И Амалия, несмотря на то что её родителей казнил Альберт за предательство, делала все и даже больше, чтобы осуществить свою миссию. Даже прибегла к опасному привороту, из-за которого меня и затянуло в её тело, а она сама…

Надеюсь, она тоже жива и, может быть, успешно пользуется моим телом, дышит полной грудью, когда никому и ничего больше в этом мире не должна.

Так, чего это я о ней переживаю, а не о себе? У меня тут вообще проблем выше крыши.

И заключаются они вовсе не в том, что у меня месяц на операцию «миссия невыполнима», а в том, что министерская проверка может нагрянуть хоть завтра. И тогда попрут меня с вещичками на выход, узнав обо всех прошлых выходках, которые дядя-ректор прикрывал.

И тогда я смогу видеть декана Рэймара только на фотографиях… тьфу ты, в моментофиксациях (как тут говорят) в газетах. И то это только до тех пор, пока меня не прибьёт злой мстительный дядя, до одури жаждущий справедливости.

Сколько бы ни думала, как выкрутиться из этой ситуации, стоящие идеи в голову не приходят, а в сон клонит так, что не замечаю, как засыпаю в тихой пустой палате лазарета. Я бы, конечно, лучше вернулась в комнату к своим девочкам, но ректор велел остаться тут до утра.

Мол, будет лишний повод сказать, что опоили и я была не в себе. Даже лекарю велел какую-то бумажку ему дать на эту тему после исследования.

— Амалия. Амалия, вставай! — пробивается сквозь сон голос дяди. И звучит он неожиданно бодро.

Ректор в хорошем настроении? Что могло измениться за одну ночь?

Или не только ночь?

Перевожу сонный взгляд с внушительного живота дядюшки, на котором топорщатся серые пуговки камзола, на окно, за ним светит яркое солнце. И, судя по его положению на небе, уже давно за полдень.

Вот это я поспала. Всё ещё зелье никак не выветрится?

— Всё в порядке? — напрягаюсь я, приподнимаясь на постели.

Ну неспроста же вечно недовольный ректор сейчас светится от счастья.

— Всё прекрасно! Сейчас же умывайся, прихорашивайся и живо беги на отбор для соревнований. Сделай всё, чтобы попасть в личные ученицы к декану Рэймару!

— А министерской проверки не будет? — туго соображаю я.

Мы же вчера вместе к смерти готовились, боялись этой проверки, как судного дня.

— Она уже пришла.

— Что? — Я подскакиваю.

Тогда чего же он радуется?

— И ушла. Вместе со всеми журналистами. Виновников накажут по всей строгости! А тебе следовало сразу признаться, кто тебя в таверну потащил, моя невинная, опоенная злымизавистниками девчонка! — Он тычет мне каким-то черновиком, очень похожим на эскиз газетной статьи. — Смотри! Уже завтра это будет во всех вестниках.

Щурюсь, пытаясь заставить мутное спросонья зрение сфокусироваться на мелких буквах, и едва читаю первые строки, как в сердце входит игла.

Лучше бы отчислили