Попаданка в 1812: Выжить и выстоять - Лилия Орланд

хороший спуск к воде. Похоже, здесь когда-то насыпали песок, устроив уединённый пляж. Не знаю, кто и зачем это сделал, но место идеально подходило под моё настроение.

Если бы не голоса, доносившиеся из лагеря, вообще казалось бы, что мы с Мари остались одни в этом мире. Девочка молча проделала весь путь от места сражения и сейчас, ни о чём не спрашивая, опустилась рядом со мной на песок. Как и я, подобрала под себя ноги, уткнувшись в колени подбородком.

Так мы и сидели. Смотрели на воду, слушали кваканье лягушек и назойливый писк комаров.

У воды холодало раньше. Солнце ещё только клонилось к закату, а озеро уже веяло прохладой.

– Ты не замёрзла? – я повернулась к Мари. – Иди ко мне.

Она послушно поднялась и села мне на колени.

– Ох, какие у тебя холодные ручки! – ругая себя за невнимательность к ребёнку, я прижала её и начала растирать ладони, грея их своими. – Пойдём в лагерь, закутаю тебя в одеяло.

– Нет, – вдруг возразила малявка.

– Что нет? Не хочешь в лагерь или в одеяло? – я всё ещё была рассеяна из-за случившегося сегодня, поэтому не обратила внимания на язык.

– Можно рассказать тебе секрет?

– Конечно, – произнесла я настороженно, ещё не понимая, что происходит.

Мари обхватила меня за шею и быстро зашептала в ухо.

– Я думала, русские злые, а французские хорошие, потому что мадмуазель Лебо никогда не кричала. Она меня учила. Мы говорили французский, чтобы я знала хорошо. Чтобы папА был доволен. А потом слуги кричали русский, а ещё били мадмуазель Лебо. Она сказала: «Cours dans les bois et cache-toi, Marie»[1]. Я не хотела бежать без мадмуазель Лебо. Я хотела с мадмуазель Лебо бежать. Но папА сказал, слушаться мадмуазель Лебо. Я слушалась и побежала. А она кричала громко-громко. Так страшно было.

Где-то на середине рассказа Маша начала всхлипывать, ей не хватало дыхания, чтобы продолжить это чудовищное повествование. Я прижала её к себе. Бедная малышка. Собственная прислуга взбунтовалась против её няни, и сама Мари только чудом не осталась навсегда в лесу.

Зато становится понятно, почему она отказывалась говорить по-русски. Слишком перепугалась носителей языка и стала ассоциировать его с опасностью.

Спустя несколько минут она спросила.

– Мадмуазель Лебо теперь на небе?

– Я не знаю, маленькая, – я вздохнула. – Но постараюсь выяснить, обещаю тебе, Мари.

– Французские тоже плохие, как русские? – вдруг прозвучало неожиданное.

– Почему ты так решила? – спросила я осторожно.

– Тот дядя говорил плохие слова про нас и ещё смеялся. Он тоже злой. И ещё другой, на лошадке, хотел сделать нам больно.

– Зайка, – подбирать слова было очень сложно, но я постаралась объяснить то, что и сама не всегда понимала: – Язык, на котором говорят люди, здесь ни при чём. Просто есть хорошие, есть плохие, а есть те, кто испугался и поэтому сделал что-то плохое.

– Как ты знаешь, кто хороший, кто плохой? – Мари отодвинулась, чтобы заглянуть мне в лицо. Это был очень важный вопрос. И ответа на него у меня не было.

– Я не знаю, – призналась со вздохом. – Я стараюсь смотреть на поступки. Если человек помогает другим, заботится о них – он хороший, а если думает только о своём благе – с таким стоит быть осторожнее.

– Ты хорошая, – сообщила она с таким серьёзным видом, что захотелось улыбнуться.

– Почему ты так думаешь?

Продолжая сохранять невероятно серьёзный тон, Мари сжала кулачок и начала разгибать пальцы.

– Ты добрая, ты мне дала свою ветчину, ты не кричишь…

Я не выдержала и рассмеялась:

– Железные аргументы.

Смущённая моим смехом Маша снова меня обняла. Так крепко, что мне пришлось разжать её руки.

– Ты меня задушишь, потому что я не кричу? – попыталась пошутить я.

– Не задушу, – улыбнулась малышка и призналась: – Я тебя люблю.

А потом быстро поцеловала меня в щёку.

– Я тебя тоже люблю, – ответила совершенно искренне и, чтобы окончательно прогнать минорный настрой, направила на малявку ладони с растопыренными пальцами и сообщила грубым голосом: – А ещё я люблю щекотаться.

После первой же щекотки Маша захихикала и отбежала в сторону. Я направилась за ней, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу и позволяя зайти мне за спину. Теперь уже Мари стала щекотателем, а я убегала от неё, причитая нарочито испуганным голосом.

– Барышня? – донеслось из камышовых зарослей, скрытых серыми сумерками. – Это вы туточки шумите?

Я узнала голос Лукеи и откликнулась:

– Мы.

Маша испуганно застыла. Весёлое выражение мгновенно покинуло её лицо.

– Это Лукея, я думаю, что она хорошая. Смотри, – я тоже сжала кулак и принялась разгибать пальцы. – Она помогла, когда меня ранили. Она заботится обо мне и о тебе – нашла одежду. А ещё сварила вечером кашу. Правда, ужасно невкусную.

Я сморщила нос, и малявка снова улыбнулась.

Чтобы закрепить успех, я скорчила рожу. Маша ответила своей.

Когда Лукея вышла на пляж, малышка осталась стоять рядом со мной, не делая попытки спрятаться. И я поздравила себя с маленькой, но победой.

– Ужин готов, а вас всё нет, – сообщила Лукея, слегка запыхавшись. – Хорошо, Васька сказала, что ей Прошка сказал, что голоса ваши с озера слышно. Ну я и пошла звать.

– Мы тут играли, – сообщила Маша и всё-таки зашла мне за спину, когда Лукея изумлённо приподняла брови.

– Неужто по-нашему говорит дитё?

– Спиридоновна уже успела всем сообщить свои домыслы? – я досадливо покачала головой. – Лукея, вы знаете, почему она себя так ведёт со мной, словно мстит за что-то.

– Знаю, Катерина Павловна, – вздохнула служанка и с кряхтением опустилась на песок в паре шагов от меня. – Ох, старость не радость, – выдохнула она, пытаясь устроиться удобнее, а потом сообщила: – Она вам и мстит. Думает, пока вы в беспамятстве – слабая и не ответите. Вы ж даже выкаете нам всем, где такое видано? Вот Агриппке и втемяшилось гордыню свою вволю натешить. Пока вы прежней не стали.

– Но за что?

– Считает, жизнь вы ей порушили, – Лукея покачала головой. И вздохнула, словно собираясь с духом. А затем удивила: – Вы, Катерина Павловна, не серчайте на меня, коли что не то скажу, иль вам