Забытое желание дракона - Элина Амори

Тут же кто-то подсунул жрецам прошение о назначении Велса старостой. Главный жрец делегации подписал, не глядя, — видно было, что он раздосадован всей этой глупой историей. Ведь он собрал целый отряд, чтобы пленить дракона, а тут — никого.

Жрецы уехали. Через день съехал и взбешенный бывший староста с семьей.

Снова собрались люди у дома Велса.

— Говори, Хорн, какое наказание для моей дурочки-жены и ее брата хочешь, — сказал уже новый староста.

Недолго думая, Хорн улыбнулся и обвел взглядом собравшихся.

— Пусть Илия год ко мне ходит готовить да Аяне помогает. А ты, Гирт, дрова запасешь, привезешь, да в хлеву навоз чистить будешь.

Все рассмеялись. Кто-то говорил, что наказание слабое, кто-то хвалил Хорна за доброе сердце. А я стояла у него под боком и думала, как переменчивы людские сердца. Всего два дня назад его обвиняли во всех грехах, а теперь — «доброе сердце» и «любимый дракон».

Он был нужен им для защиты, и они с облегчением выдохнули, узнав, что он не злодей. Но я была уверена: случись вновь что-то необъяснимое — он снова будет первым подозреваемым. Потому что силу не только уважают. Ее боятся.

Вместо эпилога. Два мира — одна судьба

Аяна

Снег в тот день падал мягко и неспешно. В воздухе витал запах хвои, печеных яблок и глинтвейна, который я с трудом, но уговорила местных женщин сварить по «очень старому, почти забытому рецепту». Рецепт, конечно, был моим, из другого мира, но кто теперь разберет?

Идея пришла сама собой. Зима, снег, все проблемы позади, душа просит света. Я вытащила свою заветную гирлянду — ту самую, цветную, с крошечными лампочками, с которой я и оказалась под елкой будто вчера, хотя на самом деле прошел почти месяц. Батарейки на ней пока работали, так что я решила пустить ее в ход.

— Это магия твоего мира? — спросил Хорн, помогая мне развесить гирлянду на елке рядом с двором Велса.

— Это магия радости, — ответила я.

И она сработала. Когда стемнело и я щелкнула выключателем, на елке вспыхнули разноцветные огоньки, на лицах даже самых угрюмых стариков появились улыбки.

Дети визжали от восторга, тыкая пальцами в «огненных светлячков». Потом они пели песни. Велс, уже как новый староста, произнес речь о надежде. Илия, отбывающая свое наказание, разносила пироги и смущенно улыбалась.

А Хорн смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, теплым, полным такого обожания, что у меня подкашивались ноги. Он стоял, прислонившись к забору, и казалось, этот шумный праздник существовал для него лишь как фон, а его вниманием владела только я. Мое сердце билось в ритме какого-то ликующего танца.

Потом он повел меня в храм. Мы не сказали никому зачем, но нас провожали понимающими взглядами.

Мы подошли к тихому, освещенному лишь лампадами алтарю у лика Диверии. Лестан ждал нас. Он выглядел серьезным и одновременно бесконечно умиротворенным. Он не сказал жрецам, что лишился света Диверии, и его оставили ответственным за северное захолустье.

— Готовы ли вы, дети мои, связать свои судьбы перед лицом Двуликой? — спросил он, улыбнувшись.

— Готов, — сказал Хорн, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Готова, — сказала я, и мой голос прозвучал звонко и ясно в тишине храма.

Лестан взял наши сцепленные руки в свои старческие ладони, произнес небольшую речь, которую заглушал бой пульса в ушах. Потом достал из кармана красную шерстяную нить и перевязал ею наши руки.

— Пусть ваш союз будет прочнее горных корней и гибче речного течения, — пожелал он.

Затем он открыл большую, потрепанную книгу с ликом Диверии на обложке. И тщательно, с любовью вывел пером наши имена, поставив напротив надпись — муж и жена.

И это было все. Ни колец, ни пышных нарядов. Только моя рука в руке Хорна, теплое касание его плеча и уверенность: теперь мы одно целое.

То, отчего я бежала в своем мире, свершилось тут по моему же желанию, и совершенно не страшило меня.

Дома пахло смолой от горящих в печи дров. Хорн закрыл за нами дверь на засов, и наступила оглушительная тишина. Слышно было только потрескивание поленьев и бешеный стук моего сердца.

Я стояла посреди комнаты, внезапно скованная и робкая. Все, что я хотела в новом году, это сбежать от родственников в общежитие. А попала в параллельный мир, нарвалась на приключения, полетала в лапах дракона и… нашла дорого сердцу человека.

И вот мы остались одни впервые за последнее время. Хорн снял тяжелый кафтан и стоял в простой рубахе, закатав рукава и обнажив мощные предплечья со шрамами и прожилками. Он смотрел на меня не как взволнованный жених на невесту, а как самый настоящий дракон на свое сокровище. Хотя о чем я думаю, он и так дракон!

— Аяна, — позвал Хорн тихо и хрипло. Взгляд его был темным, горящим, полным нетерпения.

Он не подходил, дав мне сделать первый шаг. И я подошла, подняла на него голову. Его руки легли на мои бедра, властно, но нежно, притягивая к себе.

Этот поцелуй не походил на первый в пещере. Сейчас мы целовались медленно, долго. И этот поцелуй был наполнен вкусом глинтвейна и сладкого предвкушения.

Хорн нашел пальцами застежки моего платья простого, шерстяного — подарка от деревенских женщин. Он разбирался с ними неловко, с легким рычанием нетерпения. Потом ткань соскользнула с моих плеч и упала к ногам.

Холодный воздух комнаты коснулся кожи, но тут же был вытеснен жаром сильных ладоней. Они скользили по моим бокам, ребрам, остановились под грудью, и я задержала дыхание.

— Ты так прекрасна, — прохрипел Хорн и спустился губами на шею, ключицу. — Ты вся… сияешь.

Он сбросил с себя одежду, и я растерянно замерла, обняв себя руками. Могучая фигура, не скрываемая одеждой, словно выточенная из камня. Любой древнегреческий атлет, позирующий для статуй, позавидовал бы.

Я совсем оробела, почувствовав себя ничтожно слабой и беззащитной перед ним.

Хорн не дал мне опомниться, поднял на руки — так легко, будто я и правда была невесомой, и отнес в комнату к постели. Мягкие простыни холодили спину, но его тело надо мной было твердым, горячим.

Хорн целовал меня всю: мое лицо, шею, ключицы, ласкал руками, губами и языком грудь, живот, бедра.

Когда его рука скользнула между моих ног, я вздрогнула и вскрикнула от незнакомого, яркого ощущения. Он замер, приподнялся, заглянул