Измена. Шипы - Елена Валерьева

Я посмотрел на неё.

Попала.

Чёрт побери, попала.

— Я его не хоронил.

— Да? А лицо у тебя как будто да.

Она встала, взяла тарелку, отнесла к раковине.

Я следил за ней и вдруг почувствовал раздражение — не на неё даже, а на то, что меня самого легко читают обе женщины. Одна — по старой памяти. Другая — по слишком свежей боли.

— Ты не понимаешь, — сказал я.

Лиза повернулась резко.

— Нет, Андрей. Это ты не понимаешь. Не понимаешь, как это выглядит со стороны. Ты живёшь со мной, спишь со мной, ждёшь со мной ребёнка — и при этом сидишь на кухне с лицом вдовца, потому что увидел бывшую жену рядом с другим мужчиной. Что именно я должна тут понимать? Объясни.

Я встал.

— Не утрируй.

— Утрирую? Ты сейчас серьёзно?

— Я не сказал, что умираю от ревности.

— Не сказал. Тебе и не надо. У тебя это на лбу.

Тишина в кухне стала густой.

Я отвернулся к окну.

За стеклом фонарь размывался в вечерней сырости. Внутри всё сжималось от злости, вины, бессилия. Противное сочетание. Когда ты и виноват, и всё равно хочешь, чтобы тебя пожалели.

— Мне просто непривычно, — сказал я наконец.

— Непривычно?

Я услышал её шаги за спиной.

— А мне, думаешь, привычно? Мне привычно жить с мужчиной, который половиной души всё ещё в другом доме? Привычно рожать ребёнка в квартире, где всё куплено наспех, пока твоя официальная жизнь догорает в суде? Привычно встречать твою мать, которая смотрит на меня как на неудачно оформленный выкидыш морали? Ничего мне не привычно, Андрей!

Последняя фраза сорвалась на крик.

Я обернулся.

Лиза стояла с красными пятнами на щеках, запыхавшаяся, одной рукой придерживая живот. И вдруг мне стало страшно.

Не за сцену. За неё.

— Тише, — сказал я, делая шаг. — Успокойся.

— Не подходи!

— Лиза…

— Ты хочешь знать, что я думаю? — Голос у неё дрожал. — Я думаю, что если бы тогда, в самом начале, Вера сказала тебе: «Уходи», — ты бы, может, и ушёл ко мне. А если бы сказала: «Останься», — ты бы остался там. Потому что ты не выбирал. Ни разу по-настоящему. Всё выбирали обстоятельства, женщины, беременность, скандалы, суд. Все, кроме тебя.

Я замер.

Слова били точно.

Слишком точно.

— Это неправда, — произнёс я глухо.

— Правда.

— Я ушёл.

— Тебя выгнали.

Вот и всё.

Фраза, от которой не защититься.

Я чувствовал, как в груди поднимается волна злости — на неё, на себя, на мир, на Веру с её новым мужиком, на Лизу с её невыносимой правотой, на всю эту жизнь, которую я сам превратил в непроходимую грязь.

— Хватит, — сказал я жёстко.

— А что? Больно слышать?

— Хватит, я сказал.

Она смотрела на меня тяжело, почти с ненавистью.

Потом вдруг тихо произнесла:

— Ты её всё ещё любишь.

Я не ответил.

И молчание ответило за меня.

Глава 17 Вера

Летом люди почему-то особенно любят лезть в чужую жизнь.

Может, жара размягчает не только асфальт, но и границы. Может, открытые окна, дворы, лавочки и дачи создают иллюзию, что всё общее — воздух, черешня, слухи, чужие трагедии.

После того как Андрей ушёл, я очень быстро стала в нашем посёлке предметом тихого, липкого интереса.

Мне не задавали прямых вопросов. Почти. Но было это характерное:

— Ой, ты одна сегодня?

— А Андрей в городе?

— Что-то давно его не видно.

— Как ты, держишься?

Последнее особенно бесило. Потому что в переводе с соседского это означало: мы всё знаем, но хотим, чтобы ты сама выдала подробности.

Я научилась улыбаться так, чтобы люди отступали на полшага.

С Глебом стало сложнее. В садике кто-то ляпнул при нём, что «папа теперь живёт с другой тётей». Дети ведь слышат обрывки разговоров взрослых и несут их, как стекло, прямо туда, где больнее всего.

Он пришёл домой молчаливый. Не ел. Потом вдруг спросил, пока я мыла яблоки:

— А та тётя красивая?

Я чуть не выронила нож.

— Какая тётя?

Он пожал плечами, не глядя на меня.

— Которая у папы.

Иногда мне кажется, что материнство — это непрерывное искусство не умереть лицом.

Я выключила воду.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я сам знаю.

Ложь. Плохая, детская, прозрачная. Но он держался за неё как за щит.

— Глеб…

— Она красивее тебя?

Вопрос влетел под рёбра так, что мне пришлось опереться ладонью о стол.

Вот. Вот оно. Не мой внутренний ночной страх, не бабские комплексы перед зеркалом, а голос моего пятилетнего сына, которому кто-то уже успел объяснить мир через призму «красивее — значит, забрали».

Я присела перед ним на корточки.

— Слушай меня внимательно. Папа ушёл не потому, что кто-то красивее. И не потому, что с тобой или со мной что-то не так. Понял?

Он смотрел недоверчиво.

— Тогда почему?

Господи, опять это «почему».

Я взяла его ладошки в свои.

— Потому что взрослые иногда делают очень глупые и очень плохие вещи. Даже если любят.

— Папа плохой?

Я закрыла глаза на секунду.

— Папа… — Голос сел. — Папа сделал плохую вещь.

Он думал долго.

Потом спросил совсем тихо:

— А если я вырасту, я тоже уйду к другой тёте?

У меня оборвалось сердце.

Я обняла его резко, крепко.

— Нет. Слышишь? Нет. Ты вырастешь и будешь лучше. Намного лучше.

Он прижался ко мне всем тельцем, тёплым, доверчивым. И я вдруг поняла, что ненавижу Андрея не только как мужа. Ещё и как отца, который своим выбором уже успел подпортить сыну представление о мужской любви.

Вечером приехала моя подруга Жанна.

Мы дружили со второго курса. Она была из тех женщин, которых в юности считают слишком громкими, а после тридцати — бесценными. Прямая, ухоженная, с нервной энергией в движениях и острым языком, который в хорошие дни лечил, а в плохие добивал.

— Ну, показывай своё поле боя, — сказала она с порога, обнимая меня.

— Ужинать будешь?

— Обязательно. И сплетничать. И ругаться. И, если надо, хоронить твоего бывшего по частям.

— Ты очень поддерживающий человек.

— Я знаю.

Пока дети играли во дворе, а Арчи требовал внимания так, словно Жанна приехала исключительно к нему, мы сидели на кухне с вином. Точнее, я с вином, она за рулём — с лимонадом. И я рассказывала всё по второму кругу, но уже другим голосом. Не тем, которым вываливают гной. Тем, которым проверяют, не осталось ли внутри ещё осколков.

Жанна слушала, иногда вставляла короткое:

— Козёл.

— Слабак.

— Боже, как банально.

— Не смей искать в себе проблему.

Потом спросила: