Измена. Шипы - Елена Валерьева

Я замерла.

Вот это было почти честно.

И от этой почти честности у меня подломились все силы.

— Нет, — прошептала я. — Я хочу, чтобы ты хоть раз был на моей стороне без оглядки назад.

Он подошёл ближе. Присел напротив. Осторожно взял меня за руки.

— Я здесь.

— Нет, — ответила я и сама услышала, как пусто это звучит. — Вот именно что нет. Ты физически здесь. А всё остальное… всё остальное у тебя до сих пор где-то там.

Он долго смотрел на меня.

Потом сказал то, что, наверное, должно было меня успокоить:

— Я не вернусь к ней.

Почему-то именно эта фраза добила окончательно.

Потому что я не спросила, вернётся ли он.

Потому что в ответе уже была сама возможность.

Потому что мужчина, который не собирается возвращаться, говорит иначе. Он не выставляет верность как обещание, он просто живёт в ней.

Я выдернула руки.

— Не надо. Не надо мне вот этих подачек.

— Это не подачка.

— Тогда что?

— Правда.

— Нет. — Я встала, чувствуя, как кружится голова. — Правда в том, что ты сам себе до сих пор не веришь. А я должна на этом строить жизнь для ребёнка.

Он тоже поднялся.

— Я стараюсь.

— Это худшее, что можно услышать от мужчины, от которого беременна, Андрей. «Я стараюсь».

Я пошла в спальню медленно, потому что живот тянул вниз, поясница ныла, и каждая эмоция теперь отзывалась в теле так, будто все нервы вывернули наружу.

Уже в дверях обернулась:

— Если однажды ты всё-таки решишь, что хочешь обратно, не смей делать это из жалости ко мне. Я этого не переживу.

Сказала — и поняла, что в этом весь мой ужас. Я действительно боялась не только того, что он уйдёт. Ещё и того, что останется из чувства вины.

И не знала, что хуже.

Глава 19 Вера

Командировка возникла в моей жизни как издевательство.

Три недели в другом городе. Крупный проект, который раньше я бы восприняла как удачу, возможность выдохнуть от быта, сменить обстановку, заработать премию. Теперь же, когда моя семья держалась на честном слове, жвачке и подростковом цинизме Матвея, предложение казалось чем-то между подставой и плохим анекдотом.

— Ты поедешь? — спросила Жанна, когда я позвонила ей почти в панике.

— А у меня есть выбор?

— Всегда есть выбор.

— Правда? И какой? Отказаться от проекта, подставить отдел, потерять деньги и сидеть дома, глядя в стену? Или поехать и оставить детей на… — я запнулась.

На ком?

На отце? На бывшем муже? На человеке, который разрушил их дом? На мужчине, которому я уже не доверяю даже сироп от кашля?

Жанна вздохнула в трубке.

— Слушай. Если вопрос только в том, можно ли оставить детей с Андреем, то, как ни противно это признавать, они его дети тоже.

Да.

Конечно.

Именно это бесило сильнее всего. Я не могла просто вычеркнуть его из системы, потому что дети были общими не только юридически. Они тянулись к нему, ждали, злились, скучали, но всё равно это был их отец.

Матвей новость воспринял хмуро.

— И что, мы будем жить у него?

— Не всё время. Я думаю…

— Нет, мам, я просто спрашиваю, мы будем жить у него и у этой?

У этой.

Даже имени Лизы он не произносил. И я, если честно, была не против.

— Часть времени да, — сказала осторожно. — Если ты не хочешь, можно попробовать к тёте Нине, но Глебу с ней будет тяжело, да и тебе…

— Я не к тёте Нине, — отрезал он. — Лучше у него. Хоть посмотрю вблизи на это шоу.

— Матвей.

— Что? Думаешь, я буду с ней сюсюкать?

— Думаю, ты будешь вести себя нормально.

— Нормально — это как? Не говорить папе, что он кретин? Не смотреть на его беременную любовь? Делать вид, что всё окей?

Я села напротив него за стол.

— Нормально — это не мстить вместо меня.

Он поднял на меня глаза. Резко.

— А ты что, не хочешь?

Вопрос был опасный.

Слишком точный.

На секунду мне показалось, что сын видит меня глубже, чем следовало бы.

— Я хочу, чтобы вы с Глебом не превратились в оружие, — ответила я.

И это было правдой. Даже если не всей.

Он смотрел ещё пару секунд, потом отвёл взгляд.

— Ладно.

С Глебом оказалось проще и тяжелее одновременно.

— У папы? На ночёвку? Супер! — обрадовался он сначала. А потом, уже ближе к вечеру, тихо спросил: — А ты точно вернёшься?

Этот вопрос ребёнка всегда звучит как обвинение миру.

— Точно, — сказала я, обнимая его. — Поеду, поработаю и вернусь.

— А если ты там тоже найдёшь другого папу?

Я застыла.

Не потому что вопрос был смешной. Потому что дети всё время собирают наши взрослые руины в очень странные конструкции, и в каждой — своя логика.

— Другого папу не бывает, — сказала я тихо. — Бывает только ваш папа. Какой есть.

Накануне моего отъезда Андрей приехал обсудить детали.

Мы сидели на кухне, как бывшие супруги из какого-то пособия по цивилизованному разводу. Бумажки, график, лекарства, кружки с чаем, напряжение, которое можно нарезать ломтями.

— Три недели? — переспросил он.

— Да.

— Долго.

— Спасибо за экспертную оценку календаря.

Он поморщился.

— Я не это имел в виду.

— А что?

— Что детям будет тяжело.

Я посмотрела на него.

— Детям тяжело с того дня, как ты решил потрахаться без последствий. Так что давай без внезапного открытия.

Он вздохнул. Но не огрызнулся. Уже прогресс.

— Я справлюсь, — сказал тихо.

Удивительно, но в этой фразе не было бравады. Только усталое упрямство.

— Надеюсь, — ответила я.

Мы прошлись по мелочам. У Глеба аллергия на клубнику, если много. Матвей делает вид, что не голоден, когда злится, но это не значит, что не надо ставить перед ним тарелку. Арчи не любит Лизу — ой, это я уже вслух не сказала. Или почти не сказала, судя по тому, как дёрнулся угол его рта.

— Ты могла бы быть помягче, — произнёс Андрей наконец.

Я подняла глаза.

— С кем именно? С тобой? С ней? С обстоятельствами?

— С детьми хотя бы. Они всё чувствуют.

— Я как раз и стараюсь ради детей. Если бы не они, ты бы уже давно слушал мою «мягкость» исключительно через адвоката.

Он потер переносицу.

— Вера, нам надо как-то…

— Нам ничего не надо как-то, кроме одного: не травмировать детей сильнее, чем уже травмировали. Всё. Остальное — твои личные страдания.

Молчание.

Потом он вдруг спросил, не глядя на меня:

— Ты