Измена. Шипы - Елена Валерьева

Я подняла глаза.

— Что?

— Ну, не ори. Это нормальный вопрос. После такого часто хотят. Даже если ненавидят.

Я покрутила бокал в пальцах.

Хотела ли я?

Моё тело, моя память, мои привычки, моя двадцатилетняя жизнь — да, они всё ещё тянулись туда, где был он. Иногда ночью я почти физически ощущала пустое место в кровати, как ампутированную конечность. Иногда ловила себя на мысли: надо Андрею сказать… и только потом вспоминала, что говорить больше не надо.

Но хотела ли я его обратно как человека, который снова войдёт в мой дом, сядет за мой стол и будет мужем?

Нет.

Нет — слишком хрупкое слово для такой большой боли, но всё же именно оно.

— Не знаю, — соврала я.

Жанна прищурилась.

— Врёшь.

— Спасибо за деликатность.

— Всегда пожалуйста. — Она отпила лимонад. — Ты не его хочешь. Ты хочешь, чтобы не было вот этого всего.

Да.

Да, чёрт побери.

Именно.

Я закрыла глаза и выдохнула.

— Иногда мне кажется, что если бы он просто пришёл, упал на колени, сказал что-нибудь очень правильное… — начала я и замолчала.

Жанна подняла бровь.

— То?

— Я бы всё равно его не простила.

Это было новое знание.

Свежее. Осторожное. Но настоящее.

Подруга кивнула.

— Ну и хорошо.

— Хорошо?

— Конечно. Значит, ты уже не на дне. На дне женщины обычно мечтают, чтобы всё стало как раньше. А ты уже понимаешь, что «как раньше» умерло.

Я посмотрела на неё долго.

— Ты иногда страшная.

— А ты иногда слишком мягкая. Баланс.

Позже, когда Жанна уехала, а я вышла закрыть калитку, увидела у соседнего участка Егора.

Он возился с мотоблоком, стоя ко мне вполоборота. Свет от фонаря падал на плечи, на руки, на профиль. Обычный мужик, занятый обычным делом. И всё же взгляд задержался.

Наверное, потому, что рядом с предательством нормальность начинает светиться почти неприлично ярко.

Он заметил меня, кивнул:

— Добрый вечер.

— Добрый.

— Перила покрасили?

Я усмехнулась.

— Видно, что криво?

— Видно, что сами.

— То есть криво.

— То есть честно.

Я фыркнула.

— Очень вдохновляюще.

— Если хотите, на выходных помогу с лестницей. Там, по-моему, нижняя ступень скоро сдастся миру.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Вы всем соседям так щедро раздаёте технические заключения?

Он пожал плечами.

— Только тем, у кого дог считает меня почти родственником.

Арчи и правда уже махал хвостом из-за моей ноги.

Я хотела отказаться. Надо было отказаться. Но взгляд сам скользнул к ступени. Она действительно шаталась.

— Посмотрим, — сказала я осторожно.

— Посмотрите.

Он снова занялся своим мотоблоком, явно не собираясь развивать тему.

И именно это мне почему-то понравилось больше всего.

Без давления.

Без заигрывания.

Без этого мужского липкого «ну вы если что обращайтесь», в котором всегда слышится второй слой.

Я закрыла калитку и пошла к дому.

А внутри почему-то долго держалось странное, непривычное чувство: как будто кто-то постучал не в дверь, а в возможность будущего.

Очень тихо.

Глава 18 Лиза

На седьмом месяце начинаешь ненавидеть собственные ноги.

Свои — за то, что отекают.

Чужие — за то, что легко ходят.

Мужские — особенно, если они могут хлопнуть дверью и уйти, когда им тяжело.

В тот вечер Андрей действительно ушёл.

Не насовсем. Не красиво. Просто после нашего разговора, после моего «ты её всё ещё любишь» и его молчания, он взял ключи и сказал:

— Мне надо пройтись.

Я сидела на диване, обнимая подушку, и смотрела, как он надевает кроссовки.

— Ночью? — спросила глухо.

— Мне нужно остыть.

— Отлично. Только не забудь вернуться в ту квартиру, где у тебя недоразобранная новая жизнь.

Он дёрнул щекой. И ушёл.

А я осталась.

С ребёнком, который вдруг начал толкаться так активно, будто тоже возмутился мужской тактикой «мне надо пройтись». С горящим лицом. С глупым желанием позвонить кому-нибудь и сказать: заберите меня отсюда, я не вывожу.

Но звонить было некому.

Мать жила в другом городе, отношения у нас были вежливые, как у людей, которых родство застало врасплох. Подруги? Да, у меня были знакомые, были девчонки, с которыми можно сходить выпить кофе или обсудить косметику. Но не те, перед кем можно развернуть вот эту грязную, стыдную, сложную правду и не увидеть в глазах смесь осуждения и любопытства.

Любовница беременна от женатого мужчины — плохой социальный статус для искренних ночных звонков.

Я пошла на кухню, налила себе воды, потом не удержалась и всё-таки расплакалась. Стоя у раковины, опираясь на столешницу, как старая женщина. Беззвучно сначала, потом уже всхлипывая, с тупой болью в горле.

Самое унизительное в моей ситуации было даже не то, что я оказалась «той самой». А то, что при всей внешней выигрышности моего положения — он со мной, жена знает, ребёнок будет — внутри я чувствовала себя не победительницей, а человеком, которого вот-вот сдвинут с края стола.

Я любила Андрея.

Это было правдой.

Но ещё правдой было то, что рядом с ним я всё чаще чувствовала себя униженной.

Не прямыми словами. Не грубостью. Хуже — неопределённостью. Его тяжестью. Его мысленным отсутствием. Тем, как он всё время живёт чуть мимо настоящего.

И самое страшное — я понимала Веру.

Нет, не полностью. Я не имела права говорить «я знаю, как ей больно». Не знаю. Её боль другого сорта и масштаба. Но я понимала то, что, наверное, бесило бы её сильнее всего: он действительно не умеет выбирать до конца. Не умеет отрезать. Не умеет войти в новую жизнь целиком. Он как человек, который одной ногой уже на другом берегу, а другой всё ещё держится за доску моста, и в итоге падает в воду, утягивая за собой всех.

Когда он вернулся, был почти час ночи.

Я не спала. Сидела в полутьме на кухне, с холодной кружкой в руках.

Он вошёл тихо, увидел меня и замер.

— Ты чего не спишь?

Я чуть не засмеялась.

— А ты правда не понимаешь?

Он снял куртку.

— Лиза, давай не снова.

— А давай. Потому что если не снова, то когда? Когда я рожу? Когда ты увидишь её ещё с кем-нибудь? Когда поймёшь, что любить двоих — это вообще не подвиг, а просто трусость?

Он устало прикрыл глаза.

— Я не говорил, что люблю двоих.

— Но не сказал, что не любишь её.

Молчание.

Опять.

Господи, как я его ненавидела за эти молчания. В них было всё, чего я не могла вынести: правда, не оформленная словами, чтобы её нельзя было ухватить и швырнуть обратно.