Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

Она кладет хлеб на левый камень — шершавый, теплый от солнца. И шепчет, как учила мать: «Двуединый, сохрани, отведи Мор, дай урожай».

Потом разводит руки в стороны — двумя перстами, как учили. Свет и Тьма не смешиваются. Но и не расходятся совсем.

Так надо. Так правильно. Так было всегда.

— Двуединый, — сказал голос за спиной.

Алиса вздрогнула, выныривая из чужой памяти. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами все еще стояли два камня на ветреном холме. Она обернулась.

Михай стоял в дверях, с кружкой в руках, смотрел туда же, на баб у колодца. Лицо его было спокойным, будничным — он видел этот жест тысячу раз и не находил в нем ничего особенного.

— Им молятся. Два перста — два Лика. Светлый и Темный. В стороны разводят — чтоб не смешивались, но и не расходились совсем. Так бабы делают, когда воды набирают — просят, чтоб чистая была, чтоб Мор в колодец не напустил заразу. Два перста, вот так, вместе. К груди прижать — это значит "в себе Двуединого чувствую". Потом в стороны развести — "делю мир на Свет и Тьму, но знаю, что они едины". Можно и слева направо, и справа налево — разницы нет. Главное — чтобы от сердца шло.

Алиса слушала, и внутри нее странно переплетались два знания: то, что она принесла из своего мира — с его единым Богом, раем и адом, добром и злом, разделенными навсегда, — и то, что только что всплыло из глубин чужой памяти. Два Лика. Свет и Тьма в одном лице. Не враги, не противники — две половины одного целого. Одно не существует без другого.

Это было древнее. Гораздо древнее, чем христианство, которое она знала. Это пахло язычеством, землей, камнями, стоящими на холмах задолго до того, как сюда пришли первые люди.

— Да, я знаю. А ты? — спросила она осторожно. — Тоже так делаешь?

Михай пожал плечами — не равнодушно, а скорее устало.

— Когда надо. В капище, когда захожу. Или если беда какая. А так… — он махнул рукой, обводя двор, развалины, серое небо. — Я больше по делам, чем по молитвам. Двуединый, он, может, и слышит, да только у него своих забот хватает. На всех не напасешься.

Он отхлебнул из кружки, и Алиса машинально отметила, что пьет он не воду — запах травяной, терпкий, наверное, тот самый взвар, который она вчера заваривала.

— У нас капище за лесом, на холме. Старое еще, до людей поставлено. Говорят, там раньше сам Двуединый являлся. — В голосе его не было благоговения, только спокойная констатация факта. — Сейчас жрецы приходят по праздникам. Местные носят подношения — кто хлеб, кто масло, кто холстину. Флора вон каждое новолуние ходит — просит, чтоб дети не болели.

Впереди был день. Много дел. И тихое, новое знание о том, что она не одна в этом мире. Даже если боги молчат.

— Что за черт, — прошептала она.

Лева посмотрел на нее с выражением "сама ты черт, а я спать хочу". И потрусил в избу, греться.

Алиса осталась на крыльце. Смотрела на баб у колодца, на иней, на солнце, которое поднималось над лесом. И вдруг почувствовала, как внутри, глубоко, что-то дрогнуло.

Память тела. Чужая вера. Та, настоящая Искра — она верила. Молилась. Просила. И, видно, так сильно, что тело запомнило даже без души.

— Ты чего от меня хочешь? — спросила Алиса тихо, обращаясь неизвестно к кому. К той женщине? К Двуединому? К ветру?

Никто не ответил. Только Лева мяукнул из избы: "Иди уже, холодно".

Она пошла.

ГЛАВА 10: ПЕРВЫЙ СНЕГ

Они сидели на крыльце людской, глядя, как вечернее солнце золотит верхушки деревьев. День выдался тяжелым — таскали камни, чинили забор, носили воду. Алиса чувствовала каждую мышцу — все они дружно ныли и просили пощады.

— Хорошо бы сейчас в баню, — вырвалось у нее мечтательно. — С парком, с веничком...

Она прикрыла глаза, представляя горячий пар, запах березовых листьев, холодную воду из ушата и это блаженное чувство чистоты.

Михай покосился на нее с недоумением.

— Баня? — переспросил он, будто услышал незнакомое слово. — Это что такое?

Алиса открыла глаза и уставилась на него. Теперь недоумение было на ее лице.

— Ну, где моются. Баня, душ. — Она даже растерялась.

— Это Вы речку баня называете? — переспросил он

— Какая речка, ты чего?! Помещение такое. Там печь, камни нагреваются, водой их плещешь — и пар идет. И веником можно хлестаться, чтобы кровь разогнать.

Она говорила и по лицам сидящих читала: они ее не понимают. Пахом слушал с вежливым недоумением. Флора, качавшая ребенка, смотрела так, будто Алиса заговорила на древнем языке.

Алиса закрыла глаза и глубоко вздохнула. Мир, где нет бани. Где мыло — роскошь. Где люди зимой просто терпят, потому что не знают, что можно иначе. Ей вдруг отчаянно захотелось домой, в цивилизацию. Но дома не было.

— Значит, так, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Завтра начинаем рубить баню. Сруб. С печкой-каменкой. С полком, где лежать. С предбанником, где раздеваться. И с вениками. Много веников. Теперь будете не жить, а наслаждаться жизнью. Хотите раз в неделю сидеть в тепле, париться, пить травяной взвар, а потом выскакивать на снег голышом?

Пахом, который до этого смотрел скептически, вдруг оживился.

— Голышом? На снег?

— Ага. А потом обратно в пар. Кровь так разгоняется — мужики после такого горы свернуть могут.

Пахом переглянулся с мужиками. В глазах у обоих загорелся неподдельный интерес.

— А бабам можно? — тихо спросила Флора.

— Всем можно, — пообещала Алиса. — По очереди. Бабы отдельно, мужики отдельно, если стесняетесь. Или вместе — как договоритесь.

Флора густо покраснела и уткнулась в ребенка. Пахом заржал так, что в лесу птицы проснулись.

— Ну, барыня дает! — восхитился он. — Ладно, уговорила. Где рубить-то будем? У речки? Чтобы вода рядом. Я местность знаю — выберу место.

Пахом кивнул, уже прикидывая.

— Бревна где брать? — спросил Михай практично.

— В лесу. Спиридон поможет свалить. А вы — подтащите. За неделю управимся.

Алиса смотрела на заходящее солнце и улыбалась. Да, денег нет. Да, враги рядом. Да, зима на