Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

Я поднимаюсь. В зале воцаряется мертвая тишина. Никто не смеет пошевелиться, пока я не покину помещение.

Я иду к выходу, не глядя по сторонам, спиной чувствую десятки колючих взглядов. Каждый шаг дается с трудом, словно я иду по дну вязкой, гнилой реки.

Ярость, которую я сдерживал, требует выхода. Руки чешутся превратить лицо Кейрана в кровавое месиво. Но я — генерал. И моя месть, как и моя война, будет холодной и расчетливой.

В коридоре, уже за массивными дверями зала, гулкое эхо моих шагов нарушает другой, более торопливый стук сапог.

— Командир.

Я не оборачиваюсь, но замедляю шаг. Дрейк. Моя правая рука, мой самый верный воин. Единственный, в чьей преданности я не сомневаюсь.

Он равняется со мной, его суровое, испещренное шрамами лицо непроницаемо.

— Грязная игра, — роняет он, глядя прямо перед собой. — Легион за тебя. До последнего дракона.

— Я знаю, — мой голос глух.

Мы идем молча еще несколько шагов. Тишина между нами привычная, воинская. Мы понимаем друг друга без слов. Но сегодня в ней есть что-то еще. Напряжение.

Дрейк останавливается.

— Рагнар, — он редко называет меня по имени только когда дело дрянь.

Я тоже останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Нам надо поговорить.

В его серых, обычно спокойных глазах плещется тревога. Он оглядывается по пустому коридору, словно боясь, что у стен есть уши. А потом его голос опускается до низкого, почти неслышного шепота.

— О приказах твоего отца.

Глава 25

Заседание Совета — это медленная, мучительная пытка. Я стою в тени колонны, в образе Лиран, и наблюдаю не за падением врага, а за агонией любимого человека. Каждое слово Кейрана, полное фальшивого благородства, бьет и по мне, отзываясь тупой болью в груди.

Часть меня, та, что помнит пламя, шепчет: «Так тебе и надо».

Но другая, бОльшая часть, которая помнит его шепот в темноте, кричит от его унижения.

Я смотрю на непроницаемое лицо Рагнара, на его сжатые добела челюсти, и внутри все смешивается в один горький, ядовитый коктейль.

Может мне надо было отдать компромат на Кейрана?

Но мне нельзя себя выдавать. И я еще не до конца поняла, что именно чувствую к Рагнару. Заслуживает ли моей помощи мой бывший муж?

Когда Кейран садится, и в зале повисает тяжелая, вязкая тишина, в которой каждый лорд взвешивает, на чью сторону выгоднее встать, происходит то, чего я не ожидала.

После перерыва слово берет Командор Дрейк. Правая рука Рагнара. Человек, чье лицо в день моего ареста было таким же холодным и непроницаемым, как ледник.

Он нарушает протокол. Он говорит без разрешения Императора.

— Легион Драконов един в своей верности генералу Рагнару, — его голос, привыкший отдавать приказы на поле боя, прокатывается по залу, заставив замолчать даже самый тихий шепот. — И мы готовы пресечь любую попытку подорвать его авторитет. Любую.

Он кладет руку на эфес меча. Это не просто речь. Это угроза. Прямая, неприкрытая угроза гражданской войны, если Совет посмеет пойти против их командира.

И в этот миг, против своей воли, против здравого смысла, против моей клятвы о мести, я чувствую гордость.

Чувство вспыхивает внутри, обжигающее и неуместное, как цветок, проросший на пепелище.

Гордость за Рагнара. За моего мужа, который сумел заслужить такую абсолютную, слепую верность своих людей. Гордость за воина, которого я когда-то любила больше жизни.

Эта гордость пугает меня сильнее, чем некромантия, дремлющая в моем новом теле. Это чувство, словно предательство. Предательство моей боли, моей смерти, моей ненависти.

Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь заглушить запретное чувство.

Мой взгляд мечется по залу и натыкается на Кейрана. Лорд смотрит на меня. Не на Дрейка, не на Рагнара. А именно на меня. Его взгляд странный, цепкий, оценивающий. К чему бы это?

Я резко отвожу глаза и попадаю в ловушку других глаз.

Рагнар смотрит прямо на меня, через весь зал, через десятки голов. И на одно бесконечное мгновение мир схлопывается до пространства между нами. Я вижу в его золотых глазах не генерала, не убийцу, а того самого упрямого дракона, который когда-то пошел против воли отца, чтобы быть со мной. Я вижу его боль, его вину, его одиночество.

Сердце спотыкается, болезненно подскакивает и заходится в бешеном, оглушительном ритме. Дыхание застревает в горле.

«Не смей, — шепчу я сама себе, как заклинание. — Не смей снова любить его, Айлин. Не смей».

Я отворачиваюсь первой, не в силах выдержать наш немой диалог. Заседание закрыто. Мне нужен воздух. Немедленно.

Я выхожу в дворцовый сад, и дневная прохлада касается разгоряченной кожи. Аромат роз пробуждает воспоминания, которые я пыталась похоронить под слоями ненависти.

Я иду по усыпанной гравием дорожке, и каждый шаг отдается хрустом. Я пытаюсь дышать. Пытаюсь вернуть себе ледяное спокойствие, которое давала мне жажда мести. Но оно не возвращается.

Все смешалось. Страдания Рагнара, которые я видела во сне. Мое имя на его губах. Верность его людей. И его взгляд…

Я останавливаюсь у старой беседки, увитой плющом. Той самой, где мы с ним прятались от придворных в первые месяцы после свадьбы.

Я вспоминаю, как однажды, именно в этой беседке, он поймал меня во время дождя. Мы были одни, и он, смеясь, стряхивал капли с моих волос большими, теплыми ладонями, а потом его смех стих, и он прошептал, что запах мокрой листвы и моей кожи — это запах дома. Его дома.

Что я здесь делаю? На руинах прошлого.

Это мазохизм. Нужно уходить.

Я разворачиваюсь, чтобы пойти прочь, и в этот момент из темноты за моей спиной раздается тихий шорох.

Я не успеваю обернуться.

Чья-то рука в кожаной перчатке, словно стальной обруч, обвивает мою талию, резко притягивает к мощному телу. Паника взрывается в груди ослепительной вспышкой. Меня тащат назад, в темноту беседки, в густые заросли плюща.

Кто-то разворачивает и прижимает меня спиной к холодной каменной колонне, я чувствую, как мужское тело наваливается сверху, лишая возможности пошевелиться.

Мои глаза различают лишь высокий силуэт, темное пятно на фоне дневного света, пробивающегося сквозь листву.

Он наклоняется, и я открываю рот, чтобы закричать. Вдох, полный паники, обжигает легкие. Крик уже готов сорваться с губ, превратиться в оружие, в призыв о помощи…

Но он не звучит.

Вместо этого мои губы накрывают чужие.

Это не поцелуй. Это кляп. Властный, грубый, отчаянный. Он