В западне - Ребекка Куинн

Укол вины скручивает внутренности.

Воспоминания о маленьких, голодных лицах людей из той группы преследуют меня, как и каждые несколько дней. Что бы они отдали за такой дом?

Маленький поросёнок прижимается влажным пятачком к задней стороне моих голых ног, похрюкивая, и я наклоняюсь, чтобы почесать его розовые ушки, пряча лицо.

Лаки улыбается, не замечая, в какую мрачную сторону свернули мои мысли.

— Обычно мы этих ребят не убиваем. В основном берём яйца у кур и молоко у коз. За сыр можешь благодарить Билли и её сестру Баа-бару вон там. Когда я хожу на охоту, обычно добываю достаточно мяса, чтобы нам не приходилось переживать. Кролики и рыба почти гарантированы, иногда попадаются индейки или фазаны, но в основном я охочусь на оленей. Хороший крупный олень может кормить нас неделями, даже месяцами, если действительно экономить. Свинину и бекон мы достаём только тогда, когда запасы подходят к концу, или по особым случаям.

Я хмурю лоб и снова выпрямляюсь, когда поросёнок отвлекается на овощи.

— Но одно только их кормление должно требовать кучу работы. Откуда вы вообще берёте столько еды?

Лаки подхватывает особенно пушистую чёрную курицу и прижимается к ней лицом.

— Это Генриетта. Она требует много внимания, — объясняет он. Затем пожимает одним плечом, снова сосредотачиваясь на мне. — Они справляются. У нас было несколько хре… прости, ужасных лет, когда ничего толком не росло. Огород у нас возле мастерской Джейкоба. Ягоды, капуста, тыква, помидоры, кукуруза. Много кукурузы. Ещё мы почти не вмешиваемся в то, что растёт здесь, так что они получают насекомых, червей и всякое дер… э-э, прочее… тоже. Я уже думал, Джаспер пристрелит кого-нибудь из нас и скормит труп свиньям, пока наконец разберётся, как всё это делать.

Боже. Как у них может быть так много? Я молчу, просто наблюдая за животными и размышляя, пока Лаки не начинает переминаться рядом со мной, а его улыбка не тускнеет.

— Иден…

— Просто… Вы никогда не чувствуете себя виноватыми? — не могу остановить слова, они выплёскиваются из какого-то тёмного, завистливого хранилища внутри меня. Я годами голодала и едва сводила концы с концами, пока у них было всё это? — Люди убили бы за то, что есть у вас. Буквально убили бы. Люди умирали от голода, хорошие люди, которым нужны были дом, безопасность и еда, — а у вас было всё это! Как это вообще справедливо? Почему вы не могли поделиться? Здесь есть место. Здесь столько места. С этими пещерами… Сколько людей вы могли спасти? Вы же были в армии, верно? Разве это не значит, что вы должны защищать и служить?

Мои пальцы сжимают ткань рубашки, скручивая её. События последних нескольких дней, недель — да чёрт, лет — выплёскиваются наружу вместе с эмоциями. Я отчаянно хочу понять. Мне необходимо понять.

От моих слов лицо Лаки становится мрачным, вся игривость исчезает. Генриетта тревожно кудахчет, и он опускает её на землю, рассеянно успокаивающе проводя рукой по перьям.

— Это полиция, кажется. А у нас «Рейнджеры ведут за собой», — бормочет он, засовывая руки в карманы. Его взгляд избегает моего. — Может, тебе лучше поговорить об этом с Домом, я…

Я вскидываю подбородок и заставляю пальцы разжаться, и он обрывает себя с гримасой. Мне нравится Лаки. С ним легко, и он дал мне почувствовать себя желанной и принятой, без того скрытого давления, которое я ощущаю от остальных. Но это просто несправедливо, и я не могу притворяться, будто мне всё равно.

Если уж быть честной, я бы не просто убила за то, что есть у них — за вещи или предметы. Особенно в первые дни я отчаянно хотела чувствовать себя в безопасности. Я не боец. У меня нет никаких безумных, особенных навыков выживания. Даже когда всё так внезапно погрузилось во тьму, даже когда трансляции прекратились, я была абсолютно уверена, что армия, полиция, кто-нибудь в конце концов организуется. Что рано или поздно они пройдут по территории, возьмут всё под контроль и защитят нас. Что мы вернём хоть какое-то подобие правительства и порядка.

Но этого так и не произошло.

Я научилась защищать себя, и это сделало меня сильнее. Не с помощью оружия и кулачных драк, а благодаря знаниям и терпению. Но сколько других погибло, хотя им действительно нужна была помощь, которую эти мужчины — обученные и куда более способные — могли бы оказать?

Конечно, армия была рассеяна, уничтожена. Но наверняка даже они впятером могли сделать хоть что-то в небольших масштабах. Разве они не могли помогать невинным людям там, внизу, вместо того чтобы забиться сюда вместе и заботиться только о себе?

Я не могу это отпустить.

Поэтому вместо того, чтобы отступить от конфликта, как обычно подсказывает мне инстинкт, я глубоко вдыхаю.

— Нет. Ты привёл меня сюда. Объясни мне. Заставь меня понять, почему вы все решили, что нормально прятаться в раю, пока невинных людей убивали?

Лаки потрясённо моргает, глядя на меня.

— Ну нихрена себе, милая. А я-то думал, ты тихая и застенчивая, — он запускает руку в волосы, похоже, забыв, что они собраны в пучок. Хмурится, когда тот распускается, и опускает руку. — Мы пытались, ясно? Пару раз в самом начале пытались.

Он на мгновение замолкает, словно пытаясь подобрать правильные слова. Выглядит так, будто предпочёл бы сейчас находиться где угодно, только не здесь.

— Когда мы только пришли сюда, мы собрали почти двадцать человек, ещё до того, как у нас вообще появились ресурсы, чтобы их обеспечивать. Несколько семей, несколько пар, горстка одиночек. Четверых мы потеряли по дороге — на нас напали ублюдки-мародёры вроде твоих приятелей пару дней назад. Видимо, их привлекла большая группа лёгких целей. Мы отбились, но нас было слишком мало, чтобы защитить столько людей на открытой местности. Погибла женщина, двое мужчин… и ребёнок. Ему и восьми лет не было.

У меня всё внутри проваливается, и я прикусываю губу.

Курица с коричневыми перьями клюёт ботинки Лаки, и он хмуро смотрит вниз, но я не уверена, что он вообще её видит. В опущенных уголках его губ есть какая-то уязвимость. Это воспоминание явно причиняет ему боль.

Мой самодовольный гнев тает, уступая место беспокойству. Осторожно я снова беру его за руку и тяну, пока он не позволяет вывести себя с поляны. Лаки роняет совок, но, когда я пытаюсь отпустить его руку, он сжимает мою. Избегая моего взгляда,