В западне - Ребекка Куинн

не заставляет меня застонать от удовольствия. На соседней конфорке нагревается чайник, а на столешнице стоят две кружки, словно маленькие соблазнительницы. Он одаривает меня улыбкой с ямочками на щеках, и от одного их вида у меня сжимается горло.

Эти ямочки способны причинить мне больше вреда, чем любая из их навороченных винтовок.

— Фирменное блюдо Лаки, — объявляет он, и я готова расцеловать его за то, что он не вспоминает о том порн-шоу, которое мы устроили раньше.

Заходя дальше в комнату, я любуюсь тем, как окна от пола до потолка открывают вид на яблоню и тёмный, возвышающийся сразу за ней лес. Но про себя признаю, что лучший вид находится у меня за спиной. Сажусь за барную стойку для завтраков напротив Лаки и наблюдаю, как напрягаются его предплечья, пока он помешивает содержимое сковороды. Подмигнув, он подходит к холодильнику, достаёт кусок сыра и натирает его поверх дымящейся еды.

Грешно, декадентски, он плавится в соусе, словно жидкое золото.

Мой желудок громко требует еды.

Очень громко.

— А, чёрт, — ругается он, виновато глядя на меня. Его полные губы складываются почти в надутую гримасу, и у меня возникает безумное желание их покусать. — Надо было сначала этим заняться.

Лаки разворачивается, выключает конфорку и разливает горячую воду из чайника по кружкам. По комнате плывёт аромат кофе, и я на мгновение закрываю глаза от греховной волны удовольствия, почти сравнимой с моим недавним оргазмом. Кофе. Настоящий, самый настоящий кофе. Ну, то есть он наверняка растворимый, но всё же.

Я не могу сдержать улыбку, расцветающую на моём лице, и, когда Лаки замечает её, тревога, прочертившая мелкие морщинки на его лбу, отступает.

Через несколько минут он ставит еду передо мной.

Кофе и сыр. Может, я ошибаюсь насчёт всего этого. Может, я истощилась от тоски и непогоды там, в лесу, и каким-то образом попала в рай.

— Не ешь слишком быстро, — твёрдо предупреждает он. — Твоё тело к этому не привыкло.

Я приподнимаю бровь.

— Ага, конечно, вот теперь это вдруг стало важным.

Глаза Лаки светлеют, превращаясь в солнечное небо.

— Это всегда важно. Мы очень заботливые люди, — ямочка снова кокетливо появляется на его щеке. — Особенно я.

Качая головой, фыркаю от смеха.

Я никогда не была игривым человеком, но не проникнуться теплом к Лаки невозможно. Он — настоящее солнышко.

Больше не в силах сопротивляться, я погружаю ложку в ароматную, пикантную смесь и подношу её к губам, лишь в последний момент вспоминая, что нужно сначала подуть, прежде чем запихнуть всё в рот. Чеснок, расплавленный сыр и томат взрываются вкусом на языке. Я стону, слегка закатывая глаза. Я так давно не пробовала ничего настолько вкусного.

Смущение исчезает под натиском аппетита, и, несмотря на предупреждения Лаки, я быстро расправляюсь со всей миской. Схватив кружку с кофе, делаю большой глоток. Богатый, когда-то такой привычный вкус заставляет меня расплыться в улыбке.

Боже. Да.

Допив последние восхитительные капли, я вспоминаю о приличиях и поднимаю взгляд на Лаки. Он пристально наблюдает за мной, и сквозь его короткую бородку проглядывает весёлая улыбка.

— Прости, — бормочу я.

Блин. Что я творю? Может, мы и жили в убогом, потрёпанном трейлере, но бабушка воспитала во мне безупречные манеры за столом. Она была бы в ужасе. Я прямо слышу её сейчас: мало денег — не значит малый класс, Иден!

— Давно такого не было, да? — невозмутимо замечает он.

Я прищуриваюсь, глядя на него, но решаю ничего не отвечать. Поднявшись, отношу миску к раковине и включаю воду.

— Просто поставь её в посудомойку, — небрежно говорит он.

Помедлив, открываю деревянную панель под раковиной и обнаруживаю посудомоечную машину. Невероятно. У них есть работающая посудомойка? Как, чёрт возьми, им это удалось?

— Генератор на весь дом. Родители Джаспера построили его так, чтобы дом был полностью автономным, — ухмыляется Лаки.

Я несколько секунд смотрю на него, затем ставлю миску в посудомойку, качая головой. Выпрямившись, прикусываю губу, не зная, что делать дальше.

— Что такое? — спрашивает он.

— И что теперь? — кладу ладони на прохладную мраморную столешницу.

Он вопросительно склоняет голову набок. Несколько прядей выбиваются из его небрежного пучка и длинными линиями скользят вдоль шеи, так и маня провести по ним пальцами.

— Я могу чем-нибудь помочь? Чем вы вообще занимаетесь целыми днями? Нам нужно пойти на охоту или что-то вроде того?

На его лице появляется понимание, а затем он смеётся.

— Тебе ничего не нужно делать. С ежедневной обязанностью ты уже справилась.

Тон шутливый, но то, как в его глазах вспыхивает голубой огонь, не оставляет у меня сомнений: он прокручивает в голове произошедшее ранее.

Мои щёки вспыхивают, но лишь отчасти от смущения. Я сто̀ю большего, чем просто секс.

Раздражение делает мой голос резким, когда я говорю:

— Ну, я же не собираюсь весь день разгуливать и раздавать оргазмы направо и налево. Мне нужно чем-то заниматься.

— Жаль, — Лаки ухмыляется, затем встаёт и подходит ко мне. — А чем ты занималась раньше, когда была одна?

Чем занималась? Дни и месяцы слились воедино, превратившись в мутную смесь голода, страха и скуки. Я пожимаю плечами.

— Обычно проверяла и заново устанавливала ловушки. Если везло, могла что-нибудь поймать. Чаще мне не везло. Собирала травы и овощи на день. Стирала одежду. Очень редко приходилось ходить в город за припасами, — я морщусь, вспоминая сковывающий горло страх, который почти парализовывал меня во время каждой такой вылазки. — В основном читала. Приносила книги из библиотеки. Брала что-нибудь документальное — на темы, которые могли помочь мне выжить, разумеется, и немного художественной литературы, чтобы не свихнуться. В общем, всё, что попадалось под руку.

— Я бы лучше пустил себе пулю, чем жил так, — ужас искажает черты Лаки.

— Не у всех нас были такие удобства, — тихо говорю я ему.

Его глаза расширяются, и он качает головой.

— Я не это имел в виду. То, что ты вообще смогла выжить, — потрясающе. Просто я не выношу одиночества. Мне нужны люди. Даже эти идиоты лучше, чем вообще никого. Ты сильнее меня, вот что я хотел сказать.

В его голосе столько искренности, что я смягчаюсь.

— Я не чувствую себя особенно сильной, — криво смотрю на него, прекрасно осознавая, какое сейчас представляю собой растрёпанное бедствие.

Лаки притягивает меня в объятия прежде, чем я успеваю возразить, точно так же как после того, как меня поцеловал Джейкоб. Надо было догадаться, что он из тех, кто любит обниматься. Первым порывом я напрягаюсь, но в том, как он держит меня, нет ничего двусмысленного или намекающего