Последнее лето нашей любви - Лариса Акулова

Ее эмоций я снести уже не могу. Бросаюсь к ней, оставив сборы, присаживаюсь на колени рядом с мамой, обнимаю ее за талию, утыкаясь носом в худой живот. Пахнет от нее как и всегда: домом и уютом, а также работой едва уловимым запахом химикатов от моющих средств. Ощущение скорой потери меня настолько захватывает, что я все-таки срываюсь. Слезы ручьями скатываются из глаз, видимо, решив, что слишком долго они о себе не давали знать.

— Ну что ты, милая, успокойся, — гладит меня по голове мама, пытаясь успокоить.

Но от этого только хуже становится. Теперь я плачу еще горше, не в силах успокоиться. Столько всего навалилось, что психика, похоже, уже не справляется.

— Я не понимаю, что со мной, мам, — жалуюсь, всхлипывая. — Все так плохо. Ничего хорошего не вижу, вокруг только тьма. Мне тяжело.

— Не надо. Оглянись! Ты многого добилась своим упорством. О какой тьме говоришь, если поступила в университет? И не в наш захолустный, а в столичный. Впереди тебя ждет прекрасное будущее. Ты юна, красива, умна. Если из-за Федора грустишь, — имя его произносит с ненавистью, — то зря. Он не достоит тебя ни в коем разе. Забудь о неблагодарном!

— Я не могу. Люблю его, мам, понимаешь? Люблю так сильно не смотря ни на что, — это осознание бьет по самолюбию. Ведь получается, что себя я совсем не ценю.

— Тогда прости его. Переступи через гордость и прости.

— Никогда, — противоречия захватывают меня с головой. — Лучше вздернуться, чем с ним хоть словом обмолвиться.

— Почему же? Расскажи мне, дочка. Тебе сразу на душе полегче станет.

И теперь я рассказываю все. Без единой утайки ведаю обо всех своих пригрешениях и чужих. Стыдно обнажать собственные проступки перед родительницей, но, едва начав, остановиться уже не могу. А она слушает внимательно, ни разу не останавливает, лишь продолжает гладить меня по голове, даря ласку и тепло.

— Ну и ничего. По молодости всякое случается. У меня вот тоже не святое поведение было, маменька со мной намучалась будь здорово. Но время прошло, я осознала ошибки и больше их не делаю. И мне в этом помогло в первую очередь появление на свет вас, моих детей. Не будь вас, я бы уже давным-давно сломалась, — в голосе у женщины звучит неподдельное участие, ни капли обвинения. — В Москве ты встретишь еще множество мальчиков. Куда более перспективных и достойных. Не останавливай выбор на первом же, кто тебе встречаться предложил, это банально не имеет смысла.

— Знаешь, а ты права, — поднимаю голову, смотря на маму. В сердце начинает крепнуть внезапная уверенность. — Кто он такой, чтобы я слезы долгими днями и ночами по нему в подушку лила? Жалкий футболист, который на собственных ошибках не учится. Да я такого ухажера себе найду, что Победин локти себе кусать будет и сам рыдать от безысходнсти. А от своей Смит желаю ему си-фи-лисом заразиться. Как ему только в голову пришло, тра-ха-ть такую старуху.

— Не думай о нем, дорогая. Лучше ложись спать, уже поздно, — показывает на часы. И впрямь начало двенадцатого ночи. — А завтра сходи к Диме, развлекись, это поможет тебе забыть пессимистичные мысли.

Мама сама убирает мои вещи, не позволяя поднять чемодан. Когда я устраивабсь в постели, подтыкает одеялко (прямо как в детстве), целует в лоб и желает спокойной ночи. Выходит из комнаты, выключая свет.

И глаза у меня закрываются. Наконец-то организм решился отдохнуть. Я верю, что завтрашний день будет куда лучше всех предыдущих.

Глава 26. Федор

Нина права. Я просто жалок. По логике, когда неделя тра-ха-нья выходит, я должен бы подписать контракт и собирать вещички в дальнюю дорогу, но, нет, делаю совсем другое — продолжаю приходить к Таре в отель. А иногда приходит она в мое общежитие, ничуть не стесняясь того, что ее видят. Я думал, что эта фифа будет с отвращением смотреть на убогую обстановку в комнате, однако, этого не происходит. Кажется, агент вообще никуда не смотрит, кроме моего па-ха.

Почему это не прекращается, хотя уже должно бы? Вот тут я и прихожу к мысли, что у меня ни силы воли, ни внутреннего стержня нет. Но это еще не самое позорное… Хуже всего я себя чувствую, когда вижу мельком выходящую из комнаты Димы Нинель. Осознание, с кем он там каждый день веселится, бьет под дых. Дожидаюсь, когда бывшая моя подружка окончательно скроется за углом, и направляюсь прямо к двери друга. Да, именно другом я его считаю. Точнее, считал, если учесть мое новое знание.

Настойчиво стучу. Дверь приоткрывается, показывая мне весьма довольное лицо Дмитрия. По которому тут же прилетает мой кулак, отправляя наглого обманщика на пол.

— Какого черта?! — встаю над ним горой, не позволяя подняться. Для острастки ставлю ногу на грудь, тем самым утверждая право на доминирование.

Он молчит.

— Что она делала у тебя? Нет, лучше скажи, когда это все началось?!

— Тебе и правда интересно? — парень сплевывает кровь, усмехаясь. Он совсем не раскаивается. — Или самолюбие заговорило? Что, по-твоему, не можешь с ней быть, значит, никто не может? Самому не смешно?

Пытается подняться, но я давлю ему на грудину. Сколь не было бы сильно его праведное возмущение, физически именно я превосхожу хоккейного финансиста.

— Отвечай! Когда это началось?

— В таком случае и ты ответь, с каких пор Смит с тобой чуть ли не живет? — теперь Дима смеется уже не сдерживаясь. — Как ты смеешь ответа требовать, когда у самого рыльце в пушку? Знаешь, я о тебе был совсем другого мнения.

— Какого же?

— Что ты не считаешь себя пупом земли.

И тут осознание накрывает меня. Нинель часто ведь говорила, что эгоизм во мне — худшее качества. Но она с ним мирилась, поэтому я считал нормальным жить, думая, что все вокруг мне должны. Теперь же истина открывается мне с новой стороны. Нина не мирилась, она просто терпела. Та, кто меня любила, банально прощала этот грех, я же лишь пользовался ее добротой. В таком случае совсем не удивительно, что мы расстались.

Приходит время понимания. И потому я отхожу от Дмитрия, не имея более права с ним так обращаться, словно с нашкодившим щенком.

— Прости, я был неправ, — Нинель учила меня, что главное это признавать свои ошибки. Пора это сделать. — Ты же ее не на-си-ловал. Вы по обоюдному желанию сошлись.

Димка поднимается со своего места, потирая ушибленную скулу. Ему явно больно, но он, как настоящий мужчина,