Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

Иду за книгой, которую приметил на полке, и возвращаюсь с ней к Грейс. Она продолжает стоять со скептической миной.

– Называя тебя «профессором», я иронизировала. Намереваешься прочитать мне очередную лекцию по литературе в качестве верховного оракула культа Всезнаек?

– Какого-какого культа? – переспрашиваю, пряча улыбку. – Тебе должны были поручить написать комический путеводитель вместо романтического. Временами ты довольно забавна.

– А ты невыносим, – мгновенно отвечает она.

Я делаю два шага к ней. Грейс пятится и прижимается к стеллажу.

– Нарушаешь мое личное пространство, Говард, – угрожающе шипит она, глядя мне прямо в глаза.

Точно так же она развлекалась на лекциях, подрывая мой авторитет.

– Ты слишком болтлива, знаешь ли. Это невыносимо.

Я совсем рядом, всего в нескольких дюймах от ее сердитого лица с нахально задранным носом.

– А теперь сядь, – велю я.

Нехотя она подчиняется, я присаживаюсь на соседний стул и листаю книгу.

– Пабло Неруда, – читает Грейс, косясь на томик в моей руке. – Ты серьезно? Рассчитываешь подкорректировать меня с помощью этого…

– Молчи и слушай.

Нахожу нужную страницу. Она сдувает с глаз челку, как всегда, когда злится, – жест одновременно раздражающий и притягательный. Вздохнув, начинаю негромко читать:

Возьми этот день, родная.

Он весь твой, только твой, без остатка.

Пусть осветит твои очи, моя радость,

пусть согреет твое сердце,

осыплет твои пальцы, твои кудри

лепестками небесных соцветий.

Сшей, если хочешь, себе платье

из лазури сребристо-туманной…

Подняв на секунду глаза, отмечаю, что Грейс внимательно слушает. Выражение лица не поддается расшифровке. На целую секунду дольше, чем нужно, задерживаю взгляд на ярких губах. И заставляю себя сосредоточиться на стихах:

В час желанный,

когда полог ночи покроет

день твой трепетом вечной жажды,

будь со мной, прижмись ко мне нежно,

легкой пеленою укутай

из расшитой звездами ткани,

словно сотканной светотенью,

и закрой свои ясные очи,

чтобы мог я уснуть в покое [6].

Закончив, закрываю книгу и поднимаю глаза. Грейс продолжает пристально на меня смотреть; мне кажется, ее щеки слегка порозовели.

– Молчишь? Совсем не похоже на тебя, – произношу с удовлетворением.

– Извини, мне надо в… – бормочет она и, не закончив фразы, скрывается между стеллажами.

Глава 9

ГРЕЙС

Нехорошо. Совсем-совсем нехорошо. Ношусь в поисках растреклятого туалета по магазину, словно перенесенному сюда с парижского бульвара. Мои ноги подкашиваются, щеки горят огнем. Это было… неловко. Вот именно. Неловко и несвоевременно. Профессор Гондон Говард хрипловатым голосом, с выверенными цезурами прочитал мне стихотворение Неруды, столь пронзительное, что любительница подобного жанра незамедлительно выкинула бы белый флаг. А я, Грейс Митчелл, как дура таращилась на его губы, точно загипнотизированная, почти перестала дышать, рискуя задохнуться, и прислушивалась лишь к собственным ощущениям в нижней части живота. Короче, в тот момент мне было не до прочих жизненных функций организма.

Похоже, Говард только что покусился на мою… хм, личную жизнь. Подозреваю – намеренно, с тем чтобы… меня соблазнить?! Нет, это исключено. Раздавить, разумеется. Хотел продемонстрировать, что превосходит меня на голову, чтобы я позорно осрамилась. И черт побери, ему это удалось. Смочив водой щеки и запястья, решаю вернуться и устроить ему такой ад, что небо с овчинку покажется. Он сам повысил ставки, использовав трюк соблазнителя, точнее – иллюзиониста. Вспоминаю комментарии однокурсниц: «Лекции профа Говарда круче фильмов с Джейми Дорнаном!» – или вообще полный абсурд типа: «Профессор, прочитайте мою жизнь…»

Хорош, Грейс, возьми себя в руки. Киваю отражению в зеркале, поправляю челку и выхожу.

– Тебе лучше? – подкалывает он меня с места в карьер с обычной ублюдочной усмешкой на физиономии.

– Намного, спасибо. Утром я не успела позавтракать, – импровизирую на ходу. – Что, кстати, напомнило о драгоценном времени. Не вижу, как мертвый и давно зарытый в землю чилийский поэт может помочь мне написать путеводитель.

Он качает головой:

– Это потому, что ты близорука, Грейс.

Мэтью встает, подходит поближе. Что такое? Понятия личного пространства больше не существует? Тем не менее остаюсь на месте. Он бросает мне очередную перчатку, и я не желаю вторично проигрывать дуэль.

– А ты намереваешься меня просветить. Правда, Говард?

– Вот о чем ты должна писать. – Он стучит пальцем по книге Неруды, лежащей на столе. – О страстях и муках. Ты должна изобразить этот город таким, каким бы нарисовал его влюбленный поэт, будоража темные фантазии, создавая образы, которые заставят обычную женщину из Висконсина сесть на самолет и лететь сюда лишь для того, чтобы прогуляться по Пятой авеню перед витринами «Тиффани» со стаканчиком капучино в руке. Точь-в-точь как Хепбёрн в фильме. Тебе ясно?

Мне ясно одно. Я страстно мечтаю надавать ему пощечин, но от его одеколона у меня головокружение.

– «Нью-Йорк – бриллиантовый айсберг, плывущий по речным водам», – продолжает он.

Прикрываю рукой глаза, отворачиваюсь и шагаю прочь, но он следует за мной.

– Может быть, хватит жонглировать цитатами, наугад вытащенными из цилиндра препода-нарцисса? – выпаливаю я.

– Это Трумен Капоте, автор романа, по которому снят фильм[7], – говорит он раздраженно.

– Без тебя знаю, что Капоте. Однако «Завтраку у Тиффани» предпочитаю «Хладнокровное убийство».

Иду к выходу, а Мэтью сворачивает к кассе, и тут я вижу в его руке книжку Неруды.

– Хочешь пополнить свою коллекцию?

– Нет-нет, Митчелл, это для тебя, – отвечает он, подмигивая кассирше лет сорока.

Та восторженно пялится на него, будто рентгеном просвечивает.

– Мужчина, читающий стихи, – это та-ак романтично! – кудахчет эта блондинка и, слегка перегнувшись через стойку, доверительно склоняется к Мэтью. – Я не хотела шпионить, но слышала, как вы читали. – Она улыбается и тычет в меня пальцем. – Вашей девушке повезло.

Прихожу в ужас, но хватаюсь за предоставленную соломинку и отвечаю:

– Я вовсе не его девушка, так что флиртуйте с ним сколько хотите. Однако предупреждаю: за голливудской внешностью прячется мерзкий нарцисс.

Распахиваю дверь и выхожу из магазина. Мэтью оплачивает покупку, пересмеиваясь и шушукаясь с кассиршей. Наблюдаю за ним снаружи через окно, гадая, почему свои язвительные шпильки и третьесортные лекции он приберегает исключительно для меня.

Магазин расположен на углу, его черный фасад словно в идеальной раме из улиц и зданий в европейском духе. Бродя по Виллидж, можно вообще забыть, что ты на Манхэттене. Сухая листва, подхваченная внезапным порывом ветра, кружится по тротуару, и я кутаюсь в джинсовую куртку, подбитую белым искусственным мехом. Стекла за моей спиной слегка задребезжали –