Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер

печи развесить да стечь дать, сразу на морозе растянула. Жди теперь, пока вода из ткани вымерзнет! Кулема ты, кулема и есть, а туда же. Тащишь в дом кого попало.

Я приобняла ее.

— Виновата, тетушка. Не подумала у тебя совета спросить.

— Вот-вот. А я…

— А ты права. Денег у нас не то чтобы много, и о завтрашнем дне думать надо. Да только у Нюрки и того нет. Хозяйка ее выгнала.

— А нам-то что с того! — снова ощетинилась тетка. — Всех бездомных не приютишь.

— Всех и не надо. Ты лучше вот о чем подумай. Ну, выгонишь ты сейчас эту девчонку. На мороз. В ночь.

Еще не ночь, конечно, просто зимние дни коротки. Но тетка бросила взгляд за окно, где как раз взвихрился снег в темноте.

— А сама спать пойдешь? Под пуховое одеяло?

— А и пуховое! Мое, не краденое!

— Тетушка, да я ж тебя знаю. Ты же глаз не сомкнешь. Будешь думать, как эта бедолага где-то в подворотне замерзает. Что душу живую ты загубила своим жестокосердием.

Тетка фыркнула, сбросила с плеча мою руку.

— Добротой сыт не будешь! — Однако злости в ее голосе сейчас было куда меньше. Она словно начала оправдываться. — И без того деньги украли сегодня. Управе заплати, дворнику заплати, золотарю заплати! До приживалок ли тут!

— Я не буду приживалкой! — пискнула Нюрка. — Я работать умею. Белье стирать, печь топить, полы мыть. Коровы-куры, все как полагается.

— Да какие там коровы, — устало махнула рукой тетка. — Вместе по миру и пойдем. Под забором-то больно спать тепло да сладко!

Я вздохнула.

— Погоди, тетушка.

Метнулась к себе в комнату, где в корзинке под белкиным гнездом был припрятан гривенник. Мои первые заработанные здесь и пока единственные деньги.

Возвращаясь обратно, я ожидала услышать, как тетка чихвостит девчонку, но из-за двери донеслось лишь досадливое:

— И откуда ты свалилась на мою голову!

— Из Большой Грязи.

— Оно и видно.

Я подавила смешок. Взяла тетку за руку и вложила в ее ладонь монету.

— Это еще что? — прищурилась она.

Как будто не видела.

Денег жаль было безумно. Едва ли в ближайшие дни мне удастся заработать еще, а значит, и пряники откладывались на неопределенное время.

Но есть вещи, которые не купишь ни за какие деньги.

— Десять змеек, — сказала я. — Постоялец дал сверх оговоренного за труды да за добрую еду.

— Ишь ты…

— Пусть у тебя будут, тетушка. Ты-то точно за каждой змейкой приглядишь. Целее останутся.

Она сжала кулак. Притянула руку к груди. На лице ее не было алчности — лишь облегчение утопающего, сумевшего вцепиться в спасательный круг.

— Ох, девки… — Она шмыгнула носом. — Доведете вы меня до греха! Точно по миру пойдем.

Она махнула рукой, безнадежно и устало. Сгорбившись, зашаркала к выходу, все еще прижимая гривенник к груди.

— Мне можно остаться? — прошептала Нюрка.

Я кивнула. Девчонка снова разревелась — на этот раз беззвучно.

За теткой закрылась дверь, кухня будто выдохнула. Одеялом навалилась тишина.

Я застыла посреди кухни. Адреналин схлынул. Руки-ноги словно чугуном налили, в голове — пустота. Завтра будет новый день. Наверное, придут новые мысли и новые силы. Но прямо сейчас мне хотелось одного — свернуться на лавке поближе к теплой печи и самозабвенно, отчаянно и горько жалеть себя.

Занесло черт-те куда бедную-разнесчастную. Интернета нет, денег нет, вместо ванны с пеной — прорубь. Никто меня не любит, пойду я на болото, наемся жабонят.

— Ау-у-у! — взвыла я, запрокинув голову.

— Барыня? — Нюрка вскочила с лавки и потрогала мне лоб. — Неужто жар? Вы-то к проруби непривычны!

Я опомнилась. Да, завывать вслух при подчиненных — так себе стратегия управления персоналом.

— Не обращай внимания, это я так. Душа просит пострадать немного.

— А-а, — протянула она понимающе, и лицо ее сразу стало серьезным, почти торжественным. — Это милое дело. О горькой своей судьбинушке повыть — оно бабе первое облегчение.

Она вернулась на лавку, подперла щеку кулачком и завела — тоненько, высоко, с тем надрывом, от которого сводит скулы как от лимона, слопанного целиком.

— Бе-е-елой берё-о-озушке бог ли-и-истиков не да-а-ал… А мне, младой девушке, бог сча-а-астьица не да-а-ал…

Белка прыгнула на пол. Села столбиком и завертела головой, глядя то на меня, то на Нюрку с выражением «совсем с дуба рухнули».

Я тоже посмотрела на нее. Потом на Нюрку, которая продолжала самозабвенно выводить:

— Ох, калина с малиною рано в поле расцвела-а-а, в эту пору-времечко мать дочку родила-а-а…

Я опять посмотрела на белку. На Нюрку.

Хихикнула.

Потом фыркнула.

А потом меня сложило пополам хохотом. Не истеричным, а тем самым, очищающим, который приходит на смену чудовищному напряжению.

Уж очень этот профессионально тоскливый вой не сочетался с молоденьким курносым лицом Нюрки. С этой огромной кухней, где до сих пор сытно пахло рассольником. Обустроенной по «заморским» принципам вплоть до обложенной изразцами русской печи.

С тем, что я жива, в конце концов. Вопреки всему.

Я здесь. Я дышу. У меня есть где спать и что есть. Даже если чаевых мне больше не дадут, закончится оплаченная неделя — и постоялец заплатит еще. К тому времени я спокойно изучу цены, проведу маркетинговый анализ, обсчитаю техкарты и…

Так, стоп. Поспешай медленно.

Для начала надо бы прекратить этот дурдом на выезде.

Впрочем, Нюрка уже сама перестала петь и теперь смотрела на меня с опаской. Наверное, прикидывала, звать ли попа бесов изгонять или лекаря.

— Сдаюсь, — выдохнула я, вытирая проступившие от смеха слезы. — Признаю твое первенство в чемпионате по дисциплине «Плач Ярославны».

— Чего?

— Песни, говорю, у тебя душевные. Продолжай, если хочешь. А я пока подумаю, из чего тебе гнездо свить.

— Гнездо? — переспросила она.

— Спать-то ты как будешь? И где?

— Да я не стесню. — Она ссутулилась и втянула голову в плечи. — Могу и под лавкой.

— Угу. В будке на улице, — буркнула я. — Сегодня на лавке в кухне поспи, тут теплее всего. А завтра я на свежую голову соображу, как тебя лучше устроить.

На худой конец, сдвину сундуки в своей комнате и придумаю какой-никакой тюфяк. А пока…

Я вернулась к себе, вытащила из сундука лоскутное одеяло. Небольшое, скорее детское, и тяжеленное, несмотря