Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер

Хорошо хоть куском льна. Невелика потеря.

Я мрачно дополоскала последнюю простыню. Руки уже не болели. Просто превратились в два негнущихся крюка, и отжимала я простыню кое-как. Так что, когда я потянула санки обратно, они показались вдвое тяжелее.

Впереди заиграла музыка. Я подняла голову.

На катке уже зажгли фонари — правда, пока сумерки еще толком не сгустились и желтоватый свет был едва виден. Группа музыкантов — настоящая скрипка, флейта и гитара — играла какую-то мелодию.

«Идиоты, — подумала я, глядя на музыкантов, кутающихся в шарфы. — Дерево же поведет на морозе! Кто же играет на скрипке в такую погоду⁈ Варвары…» Я фыркнула, перехватывая веревку санок, которая резала руки даже через рукавицы. Но где-то в глубине души я понимала: злюсь я не за испорченные инструменты. Я злилась из-за того, что эти господа там. В теплой одежде, рядом с фонарями, развлекаются. Они смеются, флиртуют, пьют горячий сбитень (пусть и из грязных кружек!), и их главная проблема — не упасть на повороте. А я здесь. В старом тулупе, потная, грязная, уставшая как собака, тащу в гору мокрые тряпки.

Зависть кольнула остро и больно. Я тоже хочу на каток. Хочу красивую муфту. Хочу, чтобы мне галантно завязывали коньки. Хочу быть просто молодой женщиной, а не «хозяйкой тонущего корабля».

— Ничего, — прошипела я сквозь зубы, прибавляя шаг. — Будет и на моей улице оркестр. И скрипки будут. Неиспорченные.

Санки, нагруженные мокрым бельем, весили, казалось, тонну. Валенки, подмокнув и замерзнув, скользили. Подол превратился в ледяной фартук, мешая двигаться. Лицо немело от мороза, по спине тек пот.

Гребаное средневековье! Еще немного, и я просто сяду в сугроб и разрыдаюсь. Метров двести до парадного крыльца, которое я уже видела, казались бесконечностью.

У дома остановился извозчик. Постоялец, поди, в гости собирается. Но дверь не открылась, наоборот, из повозки неуклюже выбралась фигура в толстой шубе и меховой шапке. Это еще кого принесло?

Мужчина взобрался на крыльцо и постучал в дверь.

— Эй! Есть там кто живой! Открывайте, лентяйки!

Я узнала голос.

Муженек. Явился — не запылился.

Я молча проволокла санки мимо парадного крыльца. К калитке.

— Эй ты! — окликнул он. — Девка!

Я не обернулась. Чего бы ни было надо этому типу, развлекать его я не собиралась.

А он, видимо, не собирался сносить пренебрежения. В два прыжка оказался рядом и резко развернул меня за плечо.

— Ты что, глухая? Я кому гово…

Я сбросила его руку с плеча.

— Ты? — выдохнул он.

Его глаза округлились. Скользнули по старому тулупу, по санкам с мокрым бельем. На лице расплылась торжествующая улыбка.

— Да… — протянул он. — Вот теперь всё правильно. Наконец-то твой внешний вид соответствует твоему внутреннему содержанию. Грязь к грязи.

Меня разобрал нервный, неуместный смех. Единство формы и содержания. Тоже мне, философ нашелся.

Я потащила санки во двор. Много чести, еще отвечать этому.

Он пошел следом, не унимаясь.

— Что, смешно тебе? Истерика? — Он наступал мне на пятки. — Или радуешься своей новой жизни? Теперь она всегда такой будет.

Я остановилась у веревок, натянутых между сараем и деревом. Белье в лохани уже начало прихватываться ледком, стало жестким. Я взяла простыню, встряхнула ее — ткань хлопнула как выстрел.

Ветров стоял рядом и зудел:

— Думаешь, я шутил? Развод — это только начало. Тебя, потаскуху, от церкви отлучат.

Напугал ежа голой… гм, ягодичной мышцей.

— Ни в один приличный дом не пустят. Даже приживалкой, как твою тетку.

Я перекинула тяжелое полотно через веревку. Навык пропускать мимо ушей нотации я отработала еще в детдоме. Чем меня мог напугать этот хлыщ? Необходимостью зарабатывать себе на жизнь? После проруби и белья? Возвращением в податное сословие? После того, как на моих глазах чуть не утонула девчонка? Долгами? Деньги всегда можно заработать, пока мы живы.

— И дом этот я у тебя заберу, — продолжал вещать Ветров. — В качестве компенсации за мою разрушенную репутацию. Сдохнешь под забором вместе с теткой.

Заберешь? Мой дом? Мое будущее?

Что-то щелкнуло у меня внутри. Горячая волна злости растопила безразличное оцепенение. Тяжелый жгут простыни в руке.

— И смотри в глаза, когда с тобой муж говорит!

Я посмотрела ему в глаза.

И со всего размаха хлестнула простыней по лицу.

Сочный и влажный шмяк полетел по двору, отразился от стены дома, от забора.

Глухой шлепок — это приземлился на задницу Ветров.

— Ты… что творишь, тварь? — завизжал он. Тяжелая шуба мешала ему, не давая встать.

Я молча смотрела, все еще сжимая простыню.

— Ты больная! Бешеная! Я тебя в желтый дом упеку! К исправнику пойду! Чтобы тебя, мужичку, розгами, за нападение на…

Белка скакнула из окна. Пронеслась серой тенью и устроилась у меня на плече.

Я улыбнулась. Не сбежала.

Ветров осекся.

То ли вспомнил, что благодаря ему я дворянка. По крайней мере, до развода. Поэтому розгами мне можно не грозить.

То ли понял, что на заднем дворе никого нет. Ярость во взгляде сменилась страхом.

— Пошел. Вон, — четко и раздельно произнесла я.

Нечего этой грязи делать на моем дворе.

Внутри, в солнечном сплетении, свернулась тугая пружина. И мир отозвался. Порыв ветра — ледяной, яростный — ударил недомужа в грудь, снова опрокинул. Сорвал шапку — Ветров инстинктивно схватился за нее. А ветер толкал и толкал его. Вымел в раскрытую калитку. Скрипнули петли. Бухнуло дерево. Поднятый засов сам собой опустился с металлическим лязгом, отгораживая меня от Ветрова.

Я постояла минуту, глядя на закрытые ворота. Ждала, что он начнет ломиться обратно. Но с улицы не донеслось ни звука. Видимо, полет на пятой точке и захлопнувшиеся перед носом ворота оказались достаточно убедительным аргументом даже для такого идиота. Или он решил, что я и правда одержима бесами. Плевать.

— Туда и дорога, — удовлетворенно кивнула я.

Белка цокнула и поскакала к дому.

— Сейчас, — сказала я ей. — Немного осталось.

Я пошатнулась: закружилась голова. Надо в дом, выпить чего-нибудь горячего и сладкого.

Я развернула заиндевевшую простыню, закинула на веревку. Ну вот, теперь можно и домой. Подхватила пустую корзину, пнула санки в сторону сарая и поплелась к крыльцу черного хода. Ноги гудели, спина отваливалась. Руки начали отогреваться и болели адски.

Подходя к дому, я машинально подняла голову. В окне второго этажа, там, где жил постоялец, колыхнулась занавеска. Скрипнула рама.