Пять замерзших сердец - Лора Манель

не намерен ездить в тюрьму каждую неделю. Я почувствовала по его реакции. Он уже некоторое время какой-то странный… по отношению к маме. Кажется отстраненным. Папа, конечно же, поддерживает ее, но не так убежденно. А когда говорит о ней с нами, иногда звучит ненатурально. Заставляет нас вспоминать счастливые (боится, что мы забудем?) и смешные моменты, как мы ездили на пикник, гуляли ночью по пляжу, как мама сожгла пирог до состояния подметки, пришла на родительское собрание, но ошиблась классом и поняла это слишком поздно… Мы смеемся, папа тоже, но что-то все же не так. Не знаю что. Бо́льшую часть времени у него грустные глаза, он пытается это скрывать, но я все замечаю.

Марк

– У нас состоялась встреча со следователем, и я должен сообщить вам новый важный элемент дела.

Вид у мэтра Дерикура очень серьезный, он смотрит на меня через круглые очки. Я нервно сглатываю.

– Официант кафе, расположенного недалеко от помещения, где проходят занятия йогой, заявил, что видел вашу жену вместе с мадам Лансье. В тот вторник, 20 февраля, во второй половине дня, они вместе пили чай.

Не могу поверить!

– И свидетель вспомнил об этом восемнадцать месяцев спустя? Считаете, он не мог ошибиться датой?

– Все куда сложнее. Думаю, его допросили давно, а информацию следователь достал из шляпы, как кролика, только сейчас. Парень уверен в своих показаниях. Он в тот день не должен был работать – не выходил в вечернюю смену, – но заменил коллегу. Он нашел помеченное число в ежедневнике. Итак, официант заметил двух женщин: «Брюнетку и блондинку в спортивных костюмах, обе красивые». Состояние брюнетки показалось ему странным – в самом конце. «Ей было нехорошо, и, уходя, она держалась за спутницу».

Я онемел. Был ошеломлен.

– Не скрою, это не облегчает нашу задачу… Мадам Дюпюи признала, что солгала, что не заходила в супермаркет. Она оправдывалась…

– Как? Чем? – спросил я без намека на иронию и сам удивился.

– До сих пор она не желала признавать, что у них с Беатрис Лансье завязались почти дружеские отношения, мотивируя это тем, что боялась попасть под подозрение. Я хорошо помню, как она заявила следователю: «Все сочли бы это странным, поэтому я предпочла отрицать. Но теперь признаю: мы с Беатрис выпили в тот день чаю – не в первый раз, между прочим. Это не значит, что я виновна!» Ситуация осложняется, месье Дюпюи…

У меня опустились плечи. Все указывает на Катрин как на преступницу. Она нагородила столько лжи, что вполне могла соврать и насчет немыслимого. Тиски вокруг нее сжимаются и вот-вот раздавят.

Мэтр Дерикур коротко изложил оставшуюся суть допроса. Катрин отпиралась, но неубедительно. Беатрис Лансье на выходе из кафе вела себя, как человек, которого опоили снотворным. Следователь прямо заявил: «Вы накачали мадам Лансье седативом». Катрин в ответ истерически закричала: «Зачем бы я стала это делать?» Он изложил свое понимание фактов: «Вы посадили мадам Лансье в свою машину и отвезли ее на болота, связали и убили беспомощную женщину, а она не могла оказать ни малейшего сопротивления». «Я этого не делала!» – упорствовала Катрин.

– Доказательных улик против вашей жены становится все больше, – подвел итог наш адвокат. – Постановления о прекращении дела не будет. Следователь может счесть, что дело пора передавать в суд. Боюсь, события ускорятся. Если не назначат реконструкцию события на месте преступления, а, по моему мнению, этого не случится, учитывая упорное нежелание моей клиентки сотрудничать, в ближайшие месяцы состоится суд присяжных. Сожалею, месье Дюпюи.

Я выхожу из кабинета совершенно оглушенный, захожу в первый же бар с городским тотализатором – мрачный, как моя судьба, – заказываю пиво и залпом осушаю кружку. Как лекарство. Вот только оно не действует. Мне хочется разбить кружку вдребезги о плитки пола, перевернуть стол, крушить все подряд. Я никогда не проявлял жестокости, это не в моем стиле, но сейчас чаша терпения переполнилась. Я подошел совсем близко к невыносимому и перестал понимать что бы то ни было. Как Катрин могла совершить преступление? Сошла с ума, а я не заметил? Мне не удается убедить себя в ее невиновности. Все, конец. Я много месяцев терзаюсь сомнениями, не хочу верить, закрываю глаза, убеждаю себя, цепляюсь даже за мелочи. Но слишком, это слишком: придется признать очевидное.

Натали

Позвонил Марк. Он в панике. Объяснил, что только что вышел от адвоката и ему необходимо выговориться, но терзать душу Жозетте не хочется. Он рассказывал, и мне становилось все хуже. Одно дело – предполагать, что сестра совершила преступление, и совсем другое – слушать изложение фактов и представлять Кэти, захватившую на занятия йогой кухонный нож, скотч и снотворное. Вот она пьет чай с ничего не подозревающей жертвой, подсыпает ей отраву, сажает в машину, тащит на болота, связывает, убивает несколькими ударами ножа, потом бросает тело в зарослях, словно тушу мертвого животного. Я слушала Марка и не знала, что отвечать. Все повторяла, как дура: «Это невозможно… Это невозможно…» – как будто и правда сомневалась. Все чудовищно драматично, я это понимаю, но в глубине души верю, что сестра могла убить. Она с ума сходила по Жилю… И сделала то, что сделала, в приступе безумия. Как пишут в газетах: «Преступление по страсти…» Но мне вряд ли стоит делиться определением с зятем.

В голову приходит единственно возможное решение: заявить о помрачении сознания. Если Катрин признают сумасшедшей, ее освободят от уголовной ответственности. «Но она вменяема…» – вздыхает Марк, и я чувствую, что он на грани отчаяния и готов разрыдаться.

Муж моей сестры уничтожен, а меня сжигает стыд, ведь я была ее сообщницей. Нет, не в юридическом смысле, но в моральном, потому что знала о ее романе с Жилем Лансье и страсти, пожиравшей душу Катрин, о ее жажде мести. Я знала, но никогда – клянусь, никогда! – не думала, что она совершит непоправимое.

Жозетта

Молитвы не помогли. Как и надежды вкупе с ожиданиями. Рождественского чуда не случилось: Катрин предъявили обвинение, и в марте будущего года она предстанет перед судом присяжных. Следствие закончено, дело ловко состряпано – и вот вам результат. Я узнала давно, но все еще не могу поверить и тем более принять. Нет, моя дочь не преступница, и, если потребуется, я буду кричать об этом на всех углах!

Моя дочь, моя бедная девочка, моя Катрин… Тебя оправдают, потому что хочу верить в правосудие людей. Присяжные увидят и поймут, что ты женщина с безупречной