Шестеро на одного - Каролина Куликова

— Ну же, — шепчет он, и в его глазах вспыхивает тот самый темный, голодный огонь, который я видела тогда, в его кабинете. — Дверь все еще открыта, Рита. Уходи. Если сможешь. Если захочешь.

Я смотрю в его глаза и понимаю: я проиграла. Снова. С треском. Он не просто очистил эту кровать от моих скучных учебников. Он очистил ее для нас. И самое страшное, самое постыдное и сладкое — я больше не хочу никуда уходить. Моя «открытая дверь» теперь ведет только к нему.

48

Руслан не дает мне опомниться. Его хватка на моих запястьях — как стальные тиски, впечатывающие руки в матрас. Он нависает сверху, и я чувствую кожей каждый градус его бешеного жара.

Он заполняет собой все пространство, не оставляя мне ни единого шанса на маневр. В его глазах — не просто желание, а право сильного, которое он сейчас намерен предъявить.

— Пусти, Данилов! — я отчаянно дергаюсь, пытаясь вывернуться, но это все равно что бороться с бетонной плитой. — Ты же сам сказал — дверь открыта! Уходи, говоришь? Так дай мне уйти!

— Дверь открыта для тех, кто знает, куда идти, — его голос падает до опасного, вибрирующего рыка у самого моего уха, обжигая кожу дыханием. — А ты, малая, прибежала ко мне махать кулаками. Ты же так хотела быть взрослой? Получай счет. Пора платить по долгам, Рита. И никакие учебники латыни тебе здесь не помогут.

Он резко, почти пренебрежительно отпускает мои руки, но прежде чем я успеваю вскочить и броситься к той самой открытой двери, Рус перехватывает меня за талию и одним мощным рывком переворачивает на живот.

Я втыкаюсь лицом в подушку, чувствуя, как его колено бесцеремонно и жестко вклинивается между моими бедрами, фиксируя меня.

— Эй! — я пытаюсь брыкаться, но он наваливается сверху, прижимая меня к кровати всем своим массивным весом. Я чувствую жесткость его ремня и холод металла его часов, контрастирующий с жаром его ладоней. Я в ловушке, и мой собственный пульс в висках звучит как набат. — Это нечестно! Ты не имеешь права!

— Честно — это в учебниках, которые я выкинул с кровати, — Рус грубо перехватывает мои волосы, заставляя запрокинуть голову и встретиться с его потемневшим взглядом. — А здесь — я. И ты. И то, как сильно ты нарываешься последние сутки. И я намерен выяснить, на сколько еще хватит твоего гонора.

Его ладонь тяжелым, раскаленным грузом ложится на мою ягодицу, и я чувствую, как через тонкую ткань домашних шорт меня прошибает электрическим током. Он не собирается церемониться. Его пальцы безошибочно находят край резинки и одним уверенным рывком тянут ее вниз.

— Рус, стой… — выдыхаю я, и мой протест уже больше похож на рваный, отчаянный стон.

— Не «стой», а «продолжай», — отсекает он, и я чувствую, как его пальцы, скользнувшие по внутренней стороне бедра, подтверждают каждое его слово. — Я вижу, как ты течешь, Рита. Твоя гордость еще пытается орать «нет», а все остальное уже умоляет, чтобы я наконец перестал играть в джентльмена. Тебе не нужны поклоны, тебе нужно это.

Он входит в меня резко, без долгих прелюдий, одним мощным толчком заполняя пустоту и заставляя меня выгнуть спину дугой. Пальцы судорожно впиваются в простыни, сминая шелк.

Глубоко. Мощно. Так, что в глазах темнеет, а мир вокруг рассыпается на тысячи искр. Это не нежность — это демонстрация того, кто здесь сила, а кто — добыча. Он не спрашивает разрешения, он предъявляет права на территорию, которую я так глупо пыталась защитить.

— Ну что? — его горячее дыхание обжигает мой затылок, а толчки становятся рваными, жесткими, выбивающими из меня остатки воли. — Все еще хочешь уйти в другую комнату? Или здесь, под моим весом, тебе… приятнее?

— Ненавижу тебя… — хриплю я в подушку, но мое тело уже предательски подстраивается под его бешеный ритм. Внутри все приятно плавится от этого циничного, тяжелого мужского напора. Слова теряют смысл, когда каждое его движение прошивает меня насквозь электрическим разрядом.

— Ври больше, — Рус усмехается, и я чувствую, как его огромные ладони сжимают мои бедра, оставляя на бледной коже багровые отметины. — Тебе нравится, когда я не прошу позволения. Тебе нравится чувствовать, как я забираю то, что принадлежит мне по праву. Ты создана для этого, Рита. Для меня.

У меня нет слов. Он прав. Остается только этот сумасшедший ритм, его давящая тяжесть и осознание полной, окончательной капитуляции. Я больше не борюсь. Я принимаю каждый его удар, каждое движение, превращая свой гнев в чистую, неразбавленную жажду. Он победил. И эта победа на вкус — как самый сладкий и самый запретный грех.

— Умница, — рычит он, ускоряясь до предела, когда я, забываясь, начинаю выкрикивать его имя. — Дыши, Рита. Сегодня ты никуда не уйдешь. Даже если я сам открою перед тобой все двери. Ты останешься здесь. Со мной.

49

Я должна его ненавидеть. Сейчас, когда его тяжелые бедра вжимают меня в матрас, а жесткая ладонь на затылке диктует покорность, я должна кричать об уважении, о том, что я не вещь и не подстилка.

Но слова застревают в пересохшем горле, потому что тело… тело предает меня с каждым его толчком. Он прав. Этот невыносимый, циничный гад абсолютно прав: я не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу, чтобы он заполнил собой всю ту пустоту, в которой я жила этот бесконечный месяц.

— Ну что, затихла? — Рус прикусывает мочку моего уха, и я вздрагиваю от мощного разряда тока, прошивающего позвоночник до самых кончиков пальцев. — Где твои лозунги о свободе? Где твоя гордость, которой ты размахивала у двери?

Резко разворачиваюсь под ним, извернувшись всем телом, преодолевая сопротивление его веса. Теперь я лежу на спине, глядя ему прямо в глаза — в упор, без прикрас.

Мое лицо пылает, волосы растрепаны по подушке шелком, но взгляд… в нем больше нет страха. Там только вызов, равный его собственному.

— Данилов, — хриплю я, до боли впиваясь пальцами в его напряженные плечи, чувствуя под подушечками сталь его мышц. — Если ты думаешь, что можешь просто брать то, что хочешь, когда тебе вздумается…

— Я не думаю, Рита. Я это делаю, — отрезает он, но его взгляд вдруг меняется.

Хищная, темная ярость сменяется чем-то более глубоким, тяжелым и пугающе серьезным. Он замирает, нависая надо мной, и смотрит так, будто видит меня впервые — не