Ищу няню. Интим не предлагать! - Tommy Glub

Он смотрит прямо в глаза.

— Ты уволена.

21 глава

Такси едет слишком медленно. Или слишком быстро — я уже не понимаю.

Слезы катятся сами. Горячие, соленые, и никак не останавливаются. Я даже не всхлипываю — просто реву, тихо и безнадежно, как маленькая девочка, у которой отобрали весь мир. Грудь сдавило так, что каждый вдох дается с трудом. Водитель косится в зеркало, но молчит. И хорошо. Если бы он сейчас сказал хоть слово сочувствия — я бы развалилась на куски прямо на заднем сиденье.

Лбом упираюсь в холодное стекло. Оно запотевает от моего дыхания. За окном все мутное — фонари, дома, голые деревья. Расплывается. Будто город тоже плачет. Будто ему тоже больно…

Начался дождь. Как в дешевом кино.

Как он мог?

Как он мог, черт возьми?

После вчерашнего. После всего.

Смотрел в глаза — так, что у меня колени подкашивались. Держал — так, будто я хрустальная и он боится сломать. Шептал мое имя — так, будто ничего важнее на свете нет и никогда не было…

Он же знает. Знает, как тяжело мне было отключить голову. Перестать анализировать. Довериться. Просто — почувствовать. Я столько лет строила стены, а он разрушил их за одну ночь. Одним взглядом. Одним прикосновением.

Лучше бы не отключала эту чертову голову…

А потом — «ты уволена». И все.

Как будто я — вещь. Удобная, хорошая. Поиграл и выбросил. Временная.

Господи, как больно…

Закрываю лицо руками. Пальцы мокрые и дрожат. В горле стоит ком.

Маша… Ей будет больно…

При мысли о ней что-то рвется внутри — там, где стучит сердце. Рвется с таким звуком, что я задыхаюсь.

Как теперь без ее утренних обнимашек? Без «Женя, расскажи про фею, ну пожа-а-алуйста, еще одну, последнюю-распоследнюю»? Без того, как она засыпает у меня на коленях днем и держит за руку своими крошечными пальчиками — крепко-крепко, будто боится, что исчезну?

Я обещала ей не исчезать.

Обещала.

Я привязалась.

Слишком сильно. Непростительно сильно.

К ней — как к дочке, которой у меня нет и, может, никогда не будет.

К нему — как к мужчине, которого, оказывается, ждала всю жизнь. Не зная. Не веря, что такие вообще существуют.

А теперь — пустота. Черная дыра где-то в груди. Засасывает все — мысли, чувства, надежды. Остается только боль. Тупая, ноющая, бесконечная.

Дома бросаю куртку прямо на пол. Не разуваюсь даже — какая разница. Дохожу до кровати, падаю лицом в подушку. Она сразу становится мокрой. Рыдаю — глухо, надрывно, некрасиво. Воздуха не хватает. Тело трясется. Из горла вырываются какие-то звериные звуки — и мне плевать.

Хорошо, что мамы нет. Уехала к тете на пару дней.

Увидела бы меня такую — начала бы обнимать, расспрашивать, жалеть. И я бы точно сломалась. Рассказала бы все. А потом окончательно сгорела бы от стыда.

Плачу, пока слезы не заканчиваются. Пока не остается ничего — только пустая оболочка. Потом просто лежу, свернувшись клубком. Обнимаю подушку. Смотрю в потолок. Глаза горят, веки опухли.

Что теперь?

Куда?

Как жить, когда внутри — выжженная пустыня? Когда все, что было важно, растоптали и швырнули тебе в лицо?

Вечер наступает незаметно. За окном темно. В квартире тихо — так тихо, что в ушах звенит. Я лежу в темноте и даже не двигаюсь. Нет сил. Нет желания. Ничего нет.

И тут…

Телефон вибрирует на тумбочке. Вздрагиваю всем телом. Сердце подскакивает к горлу. Смотрю на экран — и мир замирает.

Влад.

Сердце сжимается так, что перед глазами темнеет. Больно. Страшно. Ненавижу себя за то, что сразу же верю, что он будет извиняться…

Тянусь к телефону медленно, будто он может укусить. Или взорваться. Или... Не знаю.

Беру. Прижимаю к уху. Молчу. Не могу выдавить ни слова — горло перехватило.

И вдруг — детский голос. Звонкий. Счастливый. Такой родной, что слезы снова подступают к глазам.

— Женя-я-я-я! Женя, спускайся! Мы приехали! Ну пожа-а-алуйста!

Маша.

Боже мой. Маша.

Вскакиваю так резко, что голова кружится. Ноги сами несут к окну — я даже не успеваю подумать.

Отдергиваю штору дрожащими руками.

Внизу — черный Mercedes. Фары горят, пробивая темноту. А рядом — он.

Влад.

В темном пальто, без шапки, волосы растрепал ветер. Стоит под моими окнами. Под зонтиком. Рядом стоит Маша. В розовой шапке с дурацким помпоном, в любимой куртке. Машет мне так отчаянно, что чуть не падает. Улыбается.

— Женя! — кричит она, и ее голосок разносится по всему двору. — Папа сказал, мы тебя заберем!

Влад что-то ей говорит, я слышу его голос, но не разбираю, что именно он сказал.

Сердце пропускает удар. Потом два. Потом начинает биться так быстро, что в ушах шумит.

Стою, прижав ладонь к стеклу.

Влад поднимает голову. Находит меня взглядом — сразу, безошибочно, будто всегда знал, где именно мое окно.

И смотрит.

А потом медленно поднимает руку. И манит вниз.

У меня подкашиваются колени.

Не помню, как натянула кроссовки. Не помню, как выскочила из квартиры. Лифт ждать не было сил — летела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чуть не упала дважды.

Выскакиваю на улицу — холодный воздух бьет в лицо. Дождь мелкий, колючий, мгновенно оседает на волосах. Глаза наверняка красные, опухшие, нос распух, на щеках — следы от слез. Я похожа на чучело.

Плевать.

Маша вырывает ручку из руки Влада раньше, чем я успеваю сделать три шага. Бежит ко мне. Врезается в меня, обнимает за бедра, утыкается в живот..

— Женя! Женя!

Ее ручки обвиваются вокруг меня. Прижимается всем телом.

Хватает за руку. Тянет к машине.

— Поехали! Поехали скорее! Я так соскучилась! Ты же поедешь, да? Да? Скажи, что поедешь!

В ее голосе — настоящее отчаяние. Как будто от моего ответа зависит весь ее маленький мир.

Я присаживаюсь перед ней на корточки. Колени мокрые от дождя — плевать. Она обнимает меня за шею — крепко, отчаянно, вцепившись пальцами в мою толстовку.

И вдруг всхлипывает.

Громко. Надрывно. Так, что у меня все переворачивается внутри.

— Я не хочу тебя отпускать, — бормочет в мое плечо, и голос ее дрожит. — Не хочу… Не хочу другую няню… Хочу тебя… Только тебя… Ты моя Женя…

Горло перехватывает так, что не вздохнуть. Глажу ее по спине, прижимаю к себе.

Что же мы наделали?

— Маш…

— Ты же не уйдешь? — она поднимает зареванное личико. Щеки