Разведенка для дракона, или Личный лекарь генерала - Лана Ларсон

class="p1">Я почувствовала, как у меня внутри закипает не целительная магия, а что-то гораздо более едкое и жгучее. Гнев. Ярость. Да как он смеет обвинять меня в том, чего я не совершала?!

Глаза генерала, до этого смотревшие с любопытством, помрачнели.

— Распутство? Измена? — медленно повторил он, переводя мрачный взгляд на меня.

Я стояла, сжимая кулаки. Ерин лгал, не моргнув глазом, и при этом продавал меня с потрохами, ведь… подтверждающая бумага с гадкой припиской имеется. А его «дорогой генерал», кажется, сразу же поверил?

Моя магия внутри забурлила, готовая сорваться с цепи и разнести тут все к чертям собачьим.

Генерал, заметив, как я напряглась, тяжело вздохнул и поднял руку, прерывая дальнейшую тираду Ерина. Его ледяной взгляд обвел помещение.

— Вон! Все! — приказал он. — Господин алькад, и вы, господин лекарь. Немедленно покиньте кабинет. У меня будет личный разговор с… рани Мирой.

Ерин и лекарь, не смея ослушаться, в спешке вылетели из кабинета, будто их сдуло ветром. Я осталась одна, напротив генерала. И что-то предстоящий разговор мне уже заранее не нравился.

Дверь за вылетевшими Ерином и Пиршевским захлопнулась с громким стуком, оставив меня наедине с человеком, с которым мне вообще не хотелось оставаться. Мой желудок сжался от волнения, а сердце, кажется, совершило кульбит и убежало прямиком в пятки, оставив меня с ощущением неприятной пустоты.

Генерал Кассиан Вангаррад не спешил.

Несколько минут он просто смотрел на меня, и этот взгляд, проницательный и немигающий, был тяжелее любого допроса. Он изучал меня, словно редкое, но подозрительное насекомое, залетевшее в его идеально чистый кабинет. Я чувствовала, как его взор скользит по моему «бедному» платью, по сумке с пирожками и по лицу, которое, как я надеялась, выражало лишь легкое беспокойство.

Наконец, генерал нарушил тишину.

— Документ.

— Прошу прощения? — Я моргнула, пытаясь понять, о каком документе он говорит.

— Бумага о расторжении вашего брака с лордом Айзенкуром, — пояснил он, а я нахмурилась.

Чёрт, куда я подевала эту филькину грамоту? В шкаф, что ли, запихнула или оставила в дорожной сумке? Не помню. Надеялась, что она мне больше не понадобится, но вот, требуют, однако.

— Ах, эта бумага, — я постаралась изобразить легкую, но досадную забывчивость. — Я… знаете ли, не ношу старые, ненужные свидетельства своей неудачной жизни в сумке. Наверное, она осталась в особняке.

— Она лежит у вашего брата? Или у вас?

— У меня.

Генерал кивнул, словно принял мои слова за чистую монету. Или просто решил, что время на споры тратить не стоит.

— Хорошо. Стража, — крикнул он, заставив меня вздрогнуть всем телом. А затем обратился к появившемуся в проеме солдату. — Отправляйтесь в дом алькада Ерина, возьмите с собой двух доверенных людей. Доставьте сюда бракоразводный документ леди Ильмиры.

Страж кивнул и скрылся за дверью, оставив меня вновь наедине с главой феода. Интересно, а почему он меня не послал за бумагой? Я же сказала, что она у меня находится.

Получается, они сейчас будут рыться в моих вещах?! Она же… я спрятала ее в своем белье! Да, оно довольно допотопное и поношенное, но ведь белье! Вот же… стыдоба.

Я даже чуть покраснела, и это не укрылось от взгляда генерала. Он приподнял одну бровь, развалился в кресле и вдруг решил побеседовать… о жизни.

— Итак, леди Ильмира. Что заставило вас, аристократку, сестру алькада и жену… пусть и бывшую уважаемого в столице дракона, заняться таким неблагодарным делом? — Он обвел рукой пустое пространство. — Лечить бедных людей, да еще и за бесценок. Ведь ваш брат утверждает, что вы ни в чем не нуждаетесь, купаетесь в его деньгах и вскоре должны вновь выйти замуж.

Ах вот оно что… Ерин и тут уже успел басни напеть. И замуж меня сплавил, выставив ветреной женщиной, и в его деньгах я, оказывается, купаюсь. Интересно, а грязь возле его дома, в которую я вчера вляпалась, считается, что я купаюсь в деньгах?

— Знаете, мой брат может говорить все, что он хочет. Но, скажем так, его взгляды на моё будущее мне не подходят.

— Вот как? А что подходит? — продолжал он, словно читал мне лекцию.

— Помогать людям, — ответила я, пожав плечами. — Видеть, как от твоего света и магии кому-то становится легче. В этом больше смысла, чем в светских раутах и обсуждении новых фасонов платьев.

— И почему же вы не берете деньги за свои услуги? Собираетесь до конца своих дней работать бесплатно?

— Нет, конечно. Сейчас я нарабатываю опыт, практикуюсь и тренируюсь. Как и в любой другой профессии для того, чтобы брать с людей деньги, нужно быть уверенным в качестве своей работы.

— А вы, значит, не уверены в качестве своей работы? — с любопытством спросил Вангаррад.

Так, уличить меня в чем-то хочет?

— Уверена, генерал, — ответила я твердо. — Но я занимаюсь лечением всего несколько дней, до этого многие годы моя магия не была востребована, я ее не развивала. Не кажется ли вам, что будет неправильно сразу же брать деньги, когда я только-только ее пробудила и начала использовать? Тем более, что некоторые болезни моя магия не может лечить. Я не могу дать человеку надежду на выздоровление, назвать цену лечения и в итоге не вылечить. А так я предупреждаю, что магия может не откликнуться. Люди это понимают, но все равно приходят. Ведь денег на лечение у главного лекаря города у многих попросту нет.

Я внимательно следила за его реакцией. Он хмурился. Видимо, мой ответ ему чем-то не понравился. Интересно только, чем?

Да и чего он так прицепился к плате за лечение? Я не собираюсь всю жизнь работать за яблоки. Мы с Эдуардом тоже обсуждали эту щепетильную тему и пришли к выводу, что будет лучше выставлять расценки, когда я получу официальную бумагу с подтверждением владением целительской магии. И уеду с ней в другой город. Ерин все равно рано или поздно доберется до моей клиники и закроет ее, это дело времени.

Вскоре вернулись стражи и поникший Ерин. В руках у алькада был тонкий, желтоватый пергамент, скрученный трубочкой. Кажется, они перерыли все мои личные вещи, чтобы найти эту писульку.

Генерал взял документ, развернул его и стал читать. Читал медленно, и с каждой строкой его лицо становилось более каменным.

Когда он закончил, то поднял на меня взгляд.

— Здесь черным по белому написано: