Шпильками по самомнению - Екатерина Мордвинцева

Он повернулся и пошёл к массивной, скрытой в стене двери, которая, очевидно, вела в его личные покои.

— Твоя комната — вон там, — он кивнул в сторону противоположной стены, где была ещё одна незаметная дверь. — В ней пусто. Как чистый лист. Можешь начинать проектировать своё новое жизненное пространство. Список дизайнеров и ателье лежит на табло в прихожей. Закажи всё, что хочешь. Завтра с тобой свяжется моя помощница, чтобы обсудить гардероб.

Он остановился у своей двери, не оборачиваясь.

— И да… добро пожаловать домой, жена.

Дверь за ним бесшумно закрылась.

Алиса осталась стоять одна в центре этого сияющего, холодного, бесконечно пустого пространства. Вид на город за стеклом был ослепительным, но он не сулил свободы. Он был просто красивой, далёкой картинкой, как обои в клетке попугая.

Он не просто похитил её. Он предложил сделку. Извращённую, невыносимую, но сделку. С правилами, обязанностями и даже некоей, пусть и уродливой, логикой.

Она медленно пошла к двери, которую он указал. Открыла. Комната была огромной, абсолютно пустой, с таким же панорамным окном. Только здесь на полу лежал один-единственный предмет: толстый, дорогой альбом для эскизов и коробка с профессиональными карандашами. Как намёк. Как вызов. «Проектируй свою тюрьму. Украшай свою клетку».

Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на холодный бетонный пол, обхватив колени руками.

Она проиграла. Не просто проиграла битву — она проиграла войну, даже не успев понять, что она началась. Теперь ей предстояло жить на территории врага, по его законам, с клеймом его жены на своём паспорте и на своей жизни.

И самое страшное было то, что в его чудовищной логике была своя правда. Она сделала выбор той ночью. Теперь ей предстояло жить с его последствиями. В золотой клетке с видом на весь мир, который больше не принадлежал ей.

Глава 18

Сон не приходил. Алиса лежала на жёстком матрасе, который доставили в её пустую комнату среди ночи вместе с базовым комплектом белья. Она лежала и смотрела на потолок, где мягкая подсветка по периметру создавала иллюзию парящего в воздухе прямоугольника. Иллюзия была под стать всему остальному — красивой, но фальшивой.

Её мысли метались, как пойманные в стеклянную банку осы. Штамп в паспорте. Его слова об «интеграции». Охрана. Клиника в Швейцарии. Каждая мысль врезалась в сознание, оставляя новый синяк. Но под слоем страха и отчаяния тлел уголёк ярости. Чистой, незамутнённой ярости. Он думал, что купил её, как вещь? Что его правила — это закон? Она покажет ему.

С первыми лучами солнца, которые безжалостно залили комнату, она встала. Тело ныло, но адреналин гнал вперёд. Она надела вчерашнее платье, теперь безнадёжно помятое, и вышла из своей комнаты. Пентхаус в утреннем свете казался ещё более стерильным и нереальным. Матвея нигде не было видно.

Она двинулась к входной двери — незаметной панели в стене, которую она запомнила вчера. Панель не имела ручки, только панель считывания отпечатка и кодовая панель. Она ткнула пальцем в считыватель — конечно, ничего. Попробовала нажать на панель — она не поддавалась. Ловушка была высокотехнологичной и бесчеловечной.

Она обошла всё пространство, отыскивая другие выходы, служебные двери. Ничего. Только лифт, который также требовал отпечаток или код. Она оказалась в идеальном заточении.

Ярость, холодная и острая, заструилась по венам. Она не стала кричать или стучать. Она вернулась на кухонный остров, нашла тяжёлую хрустальную вазу (единственный предмет, отдалённо напоминающий что-то живое, но и она была пуста) и с размаху швырнула её в панорамное окно.

Удар был оглушительным. Но стекло даже не дрогнуло. Не появилось ни трещинки. Ваза разлетелась на тысячу мелких, сверкающих осколков, которые рассыпались по бетонному полу с мелодичным, насмешливым звоном. Бронестекло. Конечно.

В этот момент из его комнаты вышел он. Он был в спортивных штанах и футболке, с полотенцем на шее, волосы влажные от душа. Он выглядел… обычным. Почти человечным. Это злило её ещё больше.

Он посмотрел на осколки вазы, потом на неё, и в его глазах мелькнуло не раздражение, а что-то вроде удивлённого одобрения.

— Брутально, — отметил он, подходя. — Но неэффективно. Стекла трёхслойные, пуленепробиваемые. Ты скорее сердце прихватишь от напряжения, чем повредишь их.

— Выпустите меня, — сказала она ровным, ледяным тоном, в котором не дрогнул ни один мускул.

— Нет, — ответил он с той же простотой, наклоняясь, чтобы подобрать крупный осколок хрусталя. Он покрутил его в пальцах, любуясь игрой света. — Ты сейчас как этот осколок. Острая, красивая и совершенно бесполезная в попытках пробить стену. Но из множества таких осколков можно сделать интересную мозаику. Нужно лишь найти правильный рисунок и клей.

Он бросил осколок обратно на пол, и тот, звеня, покатился к её ногам.

— Убирать не буду. Пусть напоминает тебе о тщетности прямого штурма. Завтракать будешь?

Она развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Дверь, к её ярости, не хлопнула громко — она мягко и бесшумно притянулась магнитом. Даже этот звук отрицания у неё украли.

С этого момента началась холодная война.

Часть вторая: Бастион.

Алиса решила, что если она заперта в этой клетке, то хотя бы одна её комната станет её крепостью. Она потратила весь день, изучая через планшет (новейшая модель, лежавшая для неё на кровати) каталоги дизайнерской мебели и отделочных материалов. Она заказывала не то, что было красиво, а то, что противоречило духу всего пентхауса.

Вместо минималистичных платформ — огромный, мягкий, уродливо-уютный диван-медведь нелепого оранжевого цвета. Вместо встроенных шкафов — винтажный буфет с резьбой, который никак не вписывался в стиль хай-тек. Она заказала тёмно-бордовые бархатные портьеры, чтобы наглухо закрыть панорамное окно, и несколько дешёвых, но ярких ковров, которые должны были покрыть ненавистный холодный бетон. Она выбрала обои с крупным, старомодным цветочным принтом и настольную лампу в виде бронзовой совы.

Это был не дизайн. Это был акт вандализма. Протест, выраженный в интерьере.

Мебель и материалы начали прибывать уже к вечеру. Рабочие, безмолвные и эффективные, под руководством невыразительной помощницы Матвея, собирали и расставляли всё по её указаниям. Она наблюдала, стоя в дверях, скрестив руки. Матвей несколько раз проходил мимо, бросал беглый взгляд на растущий в её комнате какофонический рай и… улыбался. Кривой, заинтересованной улыбкой. Его не злил её вызов. Он, казалось, изучал его, как учёный изучает поведение редкого животного в неволе.

Когда