Шпильками по самомнению - Екатерина Мордвинцева

комната наконец была готова, она выглядела как кусок тёплого, слегта безвкусного, но живого пирога, вставленный в стерильную машину пентхауса. Алиса закрыла дверь, задернула бархатные портьеры, включила лампу-сову и села за свой новый, нелепо большой письменный стол. Она достала ноутбук, подключилась к защищённому Wi-Fi (ещё одна «услуга» тюрьмы) и погрузилась в работу.

Работа стала её щитом. Когда Матвей, появляясь на пороге (он никогда не стучал, но и не входил без разрешения, оставаясь в дверях), приглашал её к ужину, она огрызалась:

— Не голодна.

— Тебе принесут сюда, — говорил он, и через полчаса бесшумный слуга оставлял на подносе у её двери изысканные блюда. Она часто игнорировала их, пока голод не заставлял съесть что-то холодное, уже глубокой ночью.

Они почти не разговаривали. Он наблюдал. Он видел, как она, увлечённая проектом, забывала о его существовании, хмурясь и что-то чертя в своём альбоме. Видел, как её лицо оживало, когда она находила удачное решение, и снова каменело, когда она вспоминала, где находится. Он подмечал, какие книги она заказывала (не по архитектуре, а остросюжетные триллеры и мемуары путешественников), какую музыку включала (громкий, агрессивный рок, в пишу его тишине).

Её ярость не утихала, но она превращалась в упрямую, молчаливую холодность. Она строила стену из профессиональной занятости, колких односложных ответов и нарочито безвкусного интерьера. Она старалась сделать себя максимально неудобной, неинтересной, неприятной.

Но он, кажется, находил в этом своё извращенное удовольствие. Однажды вечером, когда она вышла на кухню за водой и застала его за чтением отчётов, он, не глядя на неё, сказал:

— Оранжевый диван — это смело. Почти гениально в своём уродстве. Он выжигает сетчатку. Поздравляю, ты создала первый в мире интерьерное болевое пятно.

Она промолчала, налила воду.

— Завтра в семь уезжаю в Лондон. На три дня, — продолжил он. — Охрана остаётся. Твоя помощница решит все бытовые вопросы. Не пытайся взорвать лифт в мое отсутствие. Это структурно несущий элемент.

— Улетайте навсегда, — бросила она через плечо, уходя в свою комнату.

Он рассмеялся. Настоящим, низким смехом, который прозвучал странно в этой пустоте.

— Скучать будешь, жена.

Дверь её комнаты закрылась, отрезая звук. Она прислонилась к ней, чувствуя, как ярость сменяется странной, щемящей пустотой. Его отъезд должен был быть глотком свободы. Но почему-то это напоминало ей, что теперь этот пентхаус, со всей его стерильной враждебностью, — единственное место в мире, где о её существовании вообще кто-то знал. Где кто-то, даже извращённо, был в ней заинтересован.

Она была в ловушке. Но теперь это была ловушка, которую она начала, в рамках возможного, обустраивать под себя. Она возвела бастион из бархата и уродливой мебели. И теперь наблюдала из его амбразур за своим тюремщиком, который, в свою очередь, наблюдал за ней с холодным, непроницаемым интересом, как будто её бунт был самой увлекательной частью его нового приобретения.

Война не была проиграна. Она просто перешла в затяжную, изматывающую фазу окопного противостояния. И Алиса, запертая в своей яркой, нелепой комнате, готовилась к долгой осаде.

Глава 19

Три дня его отсутствия прошли в странном, звенящем вакууме. Алиса работала, заказывала еду в комнату, смотрела в закрытые бархатом окна и чувствовала, как тишина пентхауса, лишённая даже его призрачного присутствия, становится физически давящей. Охрана была невидима, но ощутима, как атмосферное давление. Ей казалось, что стены дышат, следя за ней.

На четвертый день стресс, бессонные ночи и постоянное напряжение собрали свою дань. Проснувшись, она почувствовала знакомое, ненавистное давление в висках — тупое, раскалённое ядро, из которого расходились щупальца боли. Мигрень. Её старый спутник в периоды авралов, теперь вернувшийся с утроенной силой.

Она лежала в полумраке (яркий свет был пыткой), прикрыв глаза ладонью, пытаясь дышать ровно. Мысли расползались, как ртуть. Работать было невозможно. Даже мысль о еде вызывала тошноту.

Она не знала, вернулся ли он. Не хотела знать. Она просто лежала, сжавшись в комок, молясь, чтобы боль отпустила.

Бесшумное открытие двери заставило её вздрогнуть. Она приоткрыла один глаз, боясь света. В дверном проёме стоял Матвей. Он был в деловом костюме, слегка помятом с дороги, лицо усталое. Он смотрел на неё, и его привычно аналитический взгляд мгновенно считал ситуацию: сжатая поза, прищуренные глаза, бледность.

Он не сказал ни слова. Не спросил «Что с тобой?». Он развернулся и исчез так же тихо, как и появился.

Алиса сглотнула комок разочарования, которого сама не ожидала. Чего она ждала? Сочувствия? Смешно. Она закрыла глаза, пытаясь загнать боль обратно.

Через десять минут дверь снова открылась. Он вошёл, держа в руках маленький серебряный поднос. На нём стояла тонкая фарфоровая чашка с паром, тарелочка с парой галет и маленькая картонная упаковка таблеток, которые она узнала — её обычное, сильнодействующее средство от мигрени, рецептурное.

Он поставил поднос на прикроватную тумбу, всё так же молча. Потом налил из графинчика на тумбе стакан воды и поставил рядом с таблетками. Его движения были точными, экономичными, без единого лишнего звука.

— Как ты… — начала она хриплым голосом.

— Твоя аптечка в ванной, — коротко сказал он. — Посмотрел, что там кончается. Чай — ромашковый, с мёдом. Говорят, помогает.

Он не присел на край кровати, не попытался прикоснуться к её лбу. Он просто выполнил набор действий, как техник, устраняющий неполадку в сложном механизме. И в этой безличной эффективности было что-то такое, что пронзило её больную голову острее любой фальшивой нежности.

— Зачем? — прошептала она.

— Ты не можешь работать в таком состоянии. А я заинтересован в том, чтобы ты работала. Это логично, — ответил он, но его голос звучал чуть приглушённо. Он смотрел не на неё, а на чашку с чаем.

Это была не забота. Это было обслуживание актива. Так она должна была это воспринимать. Так она пыталась. Но почему тогда этот простой, молчаливый жест — чашка чая, поставленная в полуметре от неё, — вызвал в горле тугой, предательский комок? Может, от боли. Наверное, от боли.

Он постоял ещё секунду, как бы убеждаясь, что больше ничего не требуется, и вышел.

Алиса с трудом приподнялась, проглотила таблетку, запила водой. Потом сделала маленький глоток чая. Он был идеальной температуры, не обжигал. Вкус ромашки и мёда, детский и успокаивающий, показался ей в этой бетонной пустыне чем-то невероятно щемящим. Она допила чашку, съела галету и снова улеглась, накрывшись с головой одеялом, пытаясь не думать ни о чём, особенно о том, что он запомнил, какой у неё чай.

Боль отступила через пару часов. И вместе с ней вернулась ярость. Но теперь