Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

галстук-бабочку и откинул голову на подголовник, прикрыв глаза. Маска светского льва была сброшена, осталось только глубокое, почти осязаемое утомление.

Я смотрела на его резкий профиль в полосе уличного света и понимала: если я не скажу этого сейчас, то тишина в моей пустой квартире окончательно меня задушит.

— Моей маме давали меньше десяти процентов, — тихо произнесла я. Мой голос прозвучал в замкнутом пространстве машины странно, почти интимно.

Даниэль не пошевелился, даже не открыл глаза, но я заметила, как едва заметно дернулось его веко.

— В той районной больнице, куда её привезли сначала, врач просто отвёл взгляд, — продолжила я, глядя на свои руки, сжимающие подол платья. — Он сказал, что это конец. Что с такими повреждениями не живут, а если и живут, то не приходя в сознание. А сегодня... сегодня на обходе профессор сказал, что прогнозы прекрасные. Мама в сознании. Она узнает меня. Она говорит.

Я повернула голову и открыла бархатную коробочку, которую весь вечер держала в сумочке. Извлекла из ушей тяжелые изумруды и осторожно положила их на кожаный подлокотник между нами. Без них мочкам сразу стало легче.

— Я много думала об этом за последние две недели. Твоему медицинскому фонду всего год, Даниэль. Всего один год. Ты создал эту колоссальную империю, привлек лучших хирургов мира, министров, гранты... и всё это за двенадцать месяцев. До этого Дрейки никогда не занимались адресной благотворительностью такого масштаба.

Даниэль медленно открыл глаза. Его обсидиановый взгляд, тяжелый и непроницаемый, сфокусировался на моем лице.

— К чему этот экскурс в историю компании, Элин? — его голос был тихим, лишенным прежней агрессии, но в нем по-прежнему сквозила настороженность.

— К тому, что ты начал всё это не ради налоговых вычетов. И не ради пиара, — я выдержала его взгляд, хотя внутри всё дрожало. — Ты создал именно тогда, когда Софи поставили диагноз. Когда ты узнал про её аневризму.

В салоне словно разом выкачали воздух. Даниэль сел прямее, и вся его усталость мгновенно испарилась, сменившись опасной, хищной собранностью.

— Ты построил всё это для неё, верно? — я сделала шаг на его территорию, озвучивая то, что поняла из ночных поисков в сети. — Ты перестраховался. Тебе мало было просто нанять ей лучших врачей. Ты решил скупить всю передовую медицину, привлечь лучших специалистов мира в свой собственный фонд, чтобы, когда наступит критический момент, у тебя под рукой было всё. И все. Ты дрессируешь хирургов на таких «кейсах», как моя мама, чтобы они были готовы к операции Софи.

Я сглотнула подступивший к горлу комок.

— Ты делаешь всё это, потому что безумно боишься её потерять. Твой фонд — это не милосердие, Даниэль. Это твоя личная стена против её смерти.

Он молчал так долго, что шорох шин по мокрому асфальту стал казаться оглушительным. Даниэль смотрел на меня, и в его глазах больше не было льда. Там было что-то темное, обнаженное и страшное — правда, которую никто и никогда не должен был произносить вслух. На мгновение мне показалось, что я заглянула в самую бездну его души, туда, где за броней тотального контроля прятался человек, раздавленный собственным бессилием перед болезнью сестры.

Он медленно протянул руку, взял с подлокотника бархатную коробочку с изумрудами, закрыл её с негромким щелчком и убрал в карман пиджака.

— Ты слишком много думаешь, Элин, — произнес он. Его голос был тихим, но в нем вибрировала такая глубинная, пугающая сила, что у меня перехватило дыхание. — Мои мотивы не имеют значения для твоей матери. Главное — она жива. А то, ради чего функционирует этот фонд... пусть останется за рамками нашей сделки.

Машина плавно затормозила у моего подъезда. Водитель вышел, чтобы открыть дверь.

Даниэль снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но когда я уже взялась за ручку двери, он тихо добавил, не глядя на меня:

— Завтра в десять утра у твоей матери консилиум. Будь там.

***

Утреннее солнце казалось слишком ярким, почти слепящим, когда я шла по коридору клиники. Воздух здесь всё еще пах антисептиками, но этот запах больше не вызывал у меня тошноты.Я сжимала кулаки, пытаясь унять внутреннюю дрожь — консилиум задерживался на пятнадцать минут, и эти четверть часа показались мне длиннее, чем все недели изоляции.

Когда дверь ординаторской наконец открылась, профессор вышел навстречу с мягкой, несвойственной для врачей его уровня улыбкой.

— Элин, хорошая новость, — произнес он, поправляя очки. — Показатели вашей матери полностью стабилизировались. Динамика отличная, восстанавливается гораздо быстрее, чем мы смели надеяться в самом начале. Худшее определенно позади.

У меня подкосились ноги. Я ухватилась за край стойки регистрации, чувствуя, как в груди разливается горячая, почти болезненная волна.

— Единственное условие, — продолжил профессор, заглядывая в карту, — ей теперь каждые полгода придется проходить полное обследование. Процедуры дорогостоящие, но куратор фонда уже подписал дополнительное соглашение — все пожизненные обследования мамы будут полностью покрываться за счет медицинского крыла Дрейков. Нам осталось завершить кое-какие реальные документальные формальности, юридические нормы фонда, и через пару дней мы сможем выписать её домой. Вы можете забирать её, Элин.

Я не помнила, что ответила профессору. Кажется, я что-то бормотала, кивала, а из глаз душили слезы, которые я не успевала вытирать. Домой. Мама возвращается домой. Кошмар, длившийся почти месяц, просто рассеялся в один миг благодаря подписи одного человека.

Я вышла в центральный холл клиники, едва видя дорогу перед собой из-за пелены слез. Сердце колотилось как сумасшедшее. Это была не просто радость, это было чистое, концентрированное безумие, облегчение такой силы, что оно буквально выжигало остатки моего разума.

И в этот момент у панорамного окна я увидела его.

Даниэль стоял спиной ко мне, разговаривая по телефону. Черное пальто, безупречный силуэт, холодный и отстраненный, как всегда. Он выглядел как чужеродный элемент среди этого больничного утра — хозяин положения, бог, решивший судьбу моей семьи легким росчерком пера на бланке фонда.

В любой другой день я бы замерла. Я бы надела маску «пустоты», которую он так яростно от меня требовал. Но не сегодня. Сейчас во мне не осталось ничего от прежней, осторожной Элин.

Я почти побежала к нему. Шаг, еще один. Даниэль, услышав быстрые шаги, начал медленно оборачиваться, опуская телефон от уха: — Элин, я же сказ...

Он не успел договорить. Я с ходу врезалась в его грудь, наплевав на все его правила, протоколы, на