Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

невидимые черты и на то, что мы находились в общественном месте. Я обняла его. Так крепко, как только могла, обвив руками его шею, буквально вцепившись пальцами в дорогую ткань его пальто.

Даниэль замер, превратившись в каменное изваяние. Я чувствовала, как под моими ладонями мгновенно напряглось каждое волокно его тела. Он не ожидал этого. Такая эмоциональность, такая открытая, оголенная уязвимость была абсолютно не в моем характере.

— Спасибо... Господи, Даниэль, спасибо тебе, — шептала я куда-то ему в плечо, задыхаясь от собственных слез. — Её выписывают. Через пару дней мы едем домой. Спасибо...

От него пахло утренним морозным воздухом, горьким кофе и тем самым дорогим, ледяным парфюмом, который я теперь знала слишком хорошо. Этот аромат закружил мне голову. Ослепленная этой сумасшедшей благодарностью, я прижалась лицом к его шее, вдыхая этот запах, и импульсивно, совершенно себя не контролируя, коснулась губами его кожи — прямо над воротником рубашки, у самой линии челюсти. Случайный, смазанный, но отчаянно горячий поцелуй пришелся куда-то в изгиб шеи.

Даниэль издал тихий, глухой звук — то ли прерванный вдох, то ли рычание.

В ту же секунду его железные пальцы мертвой хваткой впились в мои предплечья. Одним резким движением он буквально оторвал меня от себя, заставляя отступить на шаг.

Он тяжело дышал. Маска арктической стужи слетела с его лица, обнажив что-то дикое, темное и пугающее. Его зрачки были расширены настолько, что обсидиановые глаза казались полностью черными. Он смотрел на мои мокрые от слез щеки, на мои приоткрытые губы, и я кожей чувствовала, какая колоссальная буря бушует за его наспех восстановленной броней. Его пальцы сжимали мои руки так сильно, что завтра там точно останутся синяки.

— Ты с ума сошла? — прошипел он, и его голос был похож на хруст ломающегося льда. — Забыла, где мы находимся? Забыла, кто может нас увидеть?

Он резко отпустил меня, словно обжегся, и сделал шаг назад, поправляя пальто. Его руки едва заметно, но все-таки дрожали.

— Я сделал то, что должен был, Элин. Твоя мать здорова, фонд выполняет свои обязательства. На этом всё. Возьми себя в руки.

Он развернулся и стремительным, почти хищным шагом направился к выходу из клиники, даже не оглянувшись. А я осталась стоять посреди холла, прижимая пальцы к своим губам. На них всё еще оставался вкус его кожи.

Облегчение от выздоровления мамы никуда не исчезло, но теперь к нему примешивался дикий, первобытный страх. Потому что в ту секунду, когда я поцеловала его в шею, я поняла: стена из лжи, которую мы строили ради Софи, только что дала глубокую трещину. И виновата в этом была я сама.

***

Даниэль больше не пришел.

Два дня, пока врачи завершали юридические формальности, закрывали документальные нормы фонда и готовили маму к выписке, я жила в режиме абсолютного ожидания. Каждый раз, когда в холле клиники хлопала тяжелая стеклянная дверь, я инстинктивно вскидывала голову, надеясь увидеть его безупречное черное пальто или уловить шлейф холодного парфюма. Но вместо него появлялся лишь его личный ассистент — молчаливый, безукоризненно вежливый мужчина, который привозил на подпись финальные бланки. Даниэль выстроил между нами глухую бетонную стену. Наш сумасшедший, оголенный контакт в холле больницы, когда я сорвалась и прижалась губами к его шее, напугал его? Он вернул контроль самым жестоким способом — полным игнорированием.

Софи тоже молчала.

Я часами гипнотизировала экран телефона, надеясь увидеть хотя бы короткое, ядовитое «как дела?». Ничего. Тишина со стороны когда-то самого близкого человека душила сильнее, чем ледяное равнодушие её брата. Несколько раз, доведенная до крайности этим вакуумом, я порывалась написать ей сама. Мои пальцы застывали над клавиатурой, выводя:«Соф, пожалуйста, давай поговорим...». Но я вовремя одергивала руку. Я вспоминала бледное лицо Даниэля и его страшные слова об аневризме.«Твои слезы для неё — смертельный яд... Наша ложь держит её сердце в покое». Я не имела права рисковать. Я дала слово, и разрушить его означало нажать на спусковой крючок.

Вместо этого я сделала то, что делала тайком каждую ночь: зашла в соцсети с фейкового, пустого аккаунта.

На экране телефона замелькали яркие, залитые солнцем кадры. Софи улыбалась, держа в руке стаканчик с кофе на фоне громадного моста. Она выглядела потрясающе — живая, веселая, свободная от груза моих проблем и маминой болезни. На следующих историях она сидела в уютном кафе в окружении каких-то шумных, стильно одетых девушек. Новые лица. Другие подруги, о существовании которых я даже не подозревала. Софи жила свою лучшую жизнь, легко заполнив пустоту, оставшуюся после моего «предательства». Ей было хорошо без меня. Спектакль, который мы разыграли с Даниэлем, сработал безупречно: она перешагнула через нашу дружбу, разочаровавшись в моей «ничтожности», и пошла дальше с ровным, стабильным пульсом.

Я закрыла вкладку. Больше я её не трону. Она дышит — и это единственное, что теперь имело значение.

В день выписки я вернулась в пустую квартиру только для того, чтобы забрать свои немногочисленные старые вещи.

Я методично, до легкого головокружения отмывала и без того стерильные поверхности. Мне хотелось стереть любые следы своего присутствия здесь. Я выстирала постельное белье, расставила по местам бокалы, к которым так и не прикоснулась, и привела всё в идеальный, первозданный порядок. Квартира снова стала похожа на дорогой гостиничный номер. На кухонном острове, прямо рядом с тем местом, куда Даниэль когда-то швырял папки с документами, я оставила связку ключей.

Когда такси везло нас с мамой в нашу старую, тесную, но такую родную квартиру, я должна была чувствовать себя абсолютно счастливой. Мама сидела рядом, робко улыбаясь и глядя в окно на проплывающие мимо улицы. Её прогнозы были прекрасными, худшее осталось позади. Цель была достигнута.

Но вместо триумфа я ощущала внутри лишь тяжелое, удушливое сожаление.

Поводок, который Даниэль так крепко держал в руках, исчез. Я была свободна. Моя мама была спасена. Но вместе с этой свободой пришло горькое, отчетливое осознание: Даниэль Дрейк действительно больше никогда мне не позвонит. Сделка закрыта. Документы подписаны. Софи в безопасности, и её подозрения улеглись.

Я выполнила свою функцию в его безупречном плане «Безопасность». И теперь я была больше не нужна ни ему, ни ей. Для Дрейков я снова стала тем, кем была всегда, — пустотой. Случайным прохожим, чьи раны когда-то обработали в солнечном саду и выбросили из памяти за ненадобностью.

Я смотрела на свои пустые ладони и до боли в физическом смысле скучала по холодному, давящему контролю человека, который