Кудряшка не твоя. Второй шанс (не)возможен - Анна Лапина

— Лисёнок, напугала, — голос хриплый, будто после долгого молчания. Сонный. От одного только этого ласкового обращения сердце наполняется любовью и тёплыми воспоминаниями.

Внутри что-то ёкает.

— Максим, отпусти мою руку, — стараюсь говорить ровно, но голос предательски дрожит.

— Почему ты так долго? Я ждал тебя, — он не отпускает мою ладонь, сжимает чуть сильнее. — Мама сказала, что я попал в аварию… представляешь… — делится, блуждая взглядом по мне и остановившись на моём «аксессуаре». — Ой, что это у тебя? Включи свет, — просит вдруг, ослабляя хватку.

Медлю секунду, потом нахожу выключатель на стене рядом с его кроватью. Нехотя включаю слабый свет от лампы над ним.

— Что за воротник? — Максим внимательно разглядывает мою шею, его взгляд скользит по медицинскому приспособлению. — Ты была в машине со мной?

— Ага, — киваю, избегая смотреть ему в глаза.

— Чёрт, Олесь, прости! Я аккуратно вожу! Ты же знаешь! Я не хотел! Прости! — в его голосе искренняя тревога, почти отчаяние.

— За рулём была я, — перебиваю, наконец встречаясь с ним взглядом. — Мы здесь из-за меня.

— Ты? — он удивлённо тянет, брови ползут вверх. — Ты же всегда мне говорила, что боишься водить. Я не настаивал. Настоял? Заставил? Прости, я не помню последние несколько лет… Не знаю, что я сделал, чтобы тебя заставить… Прости! Но в любом случае ты не виновата! Я должен был понимать, на что иду, когда позволял всему этому случиться.

Он думает, что он виноват…

— У меня было занятие с инструктором, — начинаю тихо, подбирая слова. — Ты подсел в машину. Мы поссорились. Я не справилась с управлением, и вот…

Замолкаю. В комнате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным писком медицинского аппарата.

— А-а-а, — протягивает он, и на лице появляется что-то похожее на улыбку. — Но ты не расстраивайся. Никто ведь не умер в конце концов!

В его словах — привычная беспечность, попытка сгладить остроту момента. Но мне от этого не легче. Внутри всё сжимается от чувства вины, от осознания, что именно мои действия привели нас сюда.

Смотрю на него — на этого человека, которого когда-то любила, с которым делила мечты и страхи. Сейчас он кажется одновременно таким знакомым и таким чужим.

Мы друг другу больше никто, но почему моё сердце тогда не унимается?

— Мне пора, — произношу наконец, отступая на шаг. Голос звучит глухо, будто издалека.

— Постой, — он пытается приподняться, но боль тут же заставляет его поморщиться.

— Нет, не уходи! Не оставляй меня! — его голос звучит отчаянно, почти панически. — Полежи со мной. Поспи рядом. Я не могу уснуть без твоего сонного дыхания. Ты же знаешь, что я к нему привык. Не могу без него заснуть… Даже их таблетки не помогают.

Я замираю у двери. В груди что-то сжимается — то ли жалость, то ли давняя привычка откликаться на его просьбы. Медленно оборачиваюсь.

В глазах бывшего мужа — почти детская беспомощность. Он стал таким из-за меня!

Я должна хоть что-то сделать. Не могу его видеть таким.

Всё ещё крохотная частичка меня, которая ещё не забыла любовь к нему, которая не впустила в себя ненависть, хочет бросить все дела, подбежать к нему, обнять и без конца шептать, что всё будет хорошо.

— Я не могу… — мой голос звучит глухо, будто сквозь вату. Слова застревают в горле, но я заставляю себя продолжить: — Мне нельзя здесь оставаться.

— Воротник? Из-за него, да? Чёрт! Тебе больно? Сильно? — в его взгляде вспыхивает искренняя тревога.

— Сильно, — признаюсь, невольно касаясь шеи. — А ты? Сильно больно?

— Ни капли. Да и ты же знаешь, что на мне всё заживает как на собаке! Бывало и хуже! — он пытается улыбнуться, но гримаса боли тут же искажает его лицо.

Делаю шаг к двери.

— Я пойду, Максим. Мне надо…

— Нет, пожалуйста! — он порывается вскочить вслед за мной, но попытка встать отдаётся таким болезненным рыком, что я замираю на месте — не то от крика, не то от вида его, скорчившегося на кровати, сцепившего пальцы в кулаки, с каплями пота на висках.

— Да ляг ты, дурак! — рявкаю, сама не замечая, как срываюсь на привычный командный тон.

Подхожу, осторожно опускаю его обратно на подушки. Его кожа горячая, почти обжигающая. Руки дрожат, но он пытается сопротивляться.

И что мне с ним делать? Баран упёртый! Жалко ведь!

— Я не лягу с тобой, Максим, — говорю твёрже, но уже мягче. — Но я посижу… Только воды выпью и вернусь к тебе…

Он ловит мою руку, сжимает пальцами запястье.

— Точно вернёшься?

Не отвечаю. Просто киваю, не доверяя собственному голосу. Разворачиваюсь и выхожу из палаты, оставляя его.

В коридоре прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза.

«Он не помнит… совсем не помнит», — пульсирует в голове. И от этого осознания становится ещё страшнее. Страшнее сделать ему больно… оттолкнуть…

Возвращаюсь к его палате и захожу. Максим лежит неподвижно, глаза закрыты, но я вижу, как подрагивают ресницы. Он не спит. Ждёт.

Придвигаю стул к кровати и сажусь. Бывший муж тут же открывает глаза, бросает взгляд в мою сторону.

— Я здесь, — наконец произношу.

Он медленно протягивает руку. Не сопротивляюсь, когда его пальцы находят мою ладонь.

Молчим. Вдвоём. Смотрим друг на друга.

В палате тихо. Только тиканье часов и мерное дыхание аппарата. Где-то за окном шумит город, но здесь, в этой маленькой комнате, время будто остановилось.

Смотрю на него — на его ссадины, на бинты, на тень усталости под глазами. И понимаю: несмотря на всё, что было между нами, несмотря на боль и обиды, сейчас он нуждается во мне. А я… Я не могу отвернуться.

Его пальцы сжимают мою ладонь чуть крепче.

— Спасибо, — шепчет он.

И я не знаю, что ответить. Просто продолжаю сидеть, чувствуя, как его тепло постепенно проникает сквозь кожу, как его дыхание синхронизируется с моим, как тишина вокруг нас становится чем-то большим, чем просто отсутствие слов.

Я не могу оставить его…

Знаю, что это ошибка, но я не могу поступить иначе.

Я нужна ему. Хотя бы для того, чтобы помочь справиться с потерей Маши…

— Олеся, Лисёнок, — чей-то голос пробирается сквозь сон.

Чья-то тёплая рука осторожно, но настойчиво трясёт меня за ладонь.

Распахиваю глаза. Несколько раз моргаю, пытаясь сообразить, где я.

Кривлюсь, зеваю, прикрывая рот второй рукой. Постепенно мир обретает чёткость. Белые стены, приглушённый свет ночника, запах антисептиков… и лицо Максима в полуметре от меня.

Вздрагиваю, резко выдёргиваю руку из хватки Максима, когда до меня доходит, что