Замуж за зверя. Попала! - Каролина Бром

До того красивая, что на неё одну в целом свете и смотрел бы до скончания своего века. До того смелая, что с её смелостью даже зверь мой внутренний не желал связываться. Токмо недовольно повизгивал вдали разума отчего-то.

Не по нраву была Злата моей дикой хвори. И не знал я, то ль радоваться этому, а то ль беспокоиться? Что, ежели в первую пору зверь её сторонился, а после одним днём взбесится и…

Такое ведь уже бывало. В ту ночь, в лесу.

О боги, поберегите её милую душеньку. Даже думать не желаю, что может с нею произойти!

И чего она, красна девица, нашла во мне, старом затворнике? Можа, благодарность за спасение со светлым чувством спутала? Можа, ещё одумается? Отговорю-ка, отважу от себя по-хорошему… А то ведь сил всё меньше и меньше её красоте противиться!

Но вот она просит взять её, шепчет, дескать, шрамов моих не боится, касается перстами нежными… Ох… Что творит! Бесёнок, а не девка! Никак измором взять решила! Знала же, что за черту мне не зайти.

Я был уж шибко близко… Настоль, что чуял запах её кожи и томное дыханьице на бороде. Глянул на манящие девичьи уста, в которые так и жаждал впиться до беспамятства, но не мог себе позволить.

Хотел познать её всю. До дна испить, как самый сладкий и самый крепкий мёд. Да заместо этого смог прохрипеть лишь…

— Ох, Злата… Пожалей ты меня… Не дразни, не глумись.

— Не дразню. Только сначала женись.

Она одарила меня красивой улыбкою, а в голове зашумело, что молитва древнему божеству: женись, женись…

Я бы женился! На ней — хоть в сей миг. И раз уж она так просила, то дурак я, что ли? Сам желал того же самого до бессилия. Чуял, что если упущу её, то так и сгину.

— Правда хотишь, дабы я на тебе женился? — спросил я тихонько, глядя на её румяное личико. Волнение мною овладело, как мальчишкой.

— Хочу… А ты хочешь взять меня в жёны?

— Столь же сильно, сколь жить эту жизнь. Только ж, Златушка… Серьёзно это всё, не игрушки.

— Знаю.

— Не будет обратной дороги. Понимаешь? Коль возьму в жёны, до конца тебе это нести. Просыпаться, засыпать под одной крышей станем, в одной койке… Горести и радости разделим. Боле не отпущу, загребу тебя аки медведь в берлогу своими ручищами.

Лишь чутка она призадумалась, да кивнула. С ещё более счастливой улыбкою.

— То, что надо, — молвила голоском нежным.

От её ответа готов я был на весь лес голосить о своей радости. И богам без устали молиться, благодарить за неё — щедрый дар их. Который неясно за какие заслуги у меня в руках очутился.

И так уж хотел расцеловать я Злату, что ещё чутка, и затрясся бы весь. Но поспешил взять себя в руки, да посильней. Раз она вверяла мне себя на всю жизнь, то всё статься должно чин по чину.

И видя её веру, я сам укрепился духом. Пора. Я крепко взял её нежные ручонки своими. Рассмотрел, полюбовался, да торопливо повёл из дому.

— Мы куда, Адамир? — спросила она, подивившись, но шла за мною.

Ишь как сказала… Мы. Вкупе. Единое.

— Идём у тятьки твоего позволенье просить. Или обождать хочешь?

— Да нет... Пошли, чего тянуть?

Бежали, почти не разбирая дороги, распугивая птичек и зверюшек мелких. Даже впопыхах обломили какие-то кусты, да вышли к общине. Смеясь, плелись к дому Власия, точно захмелевшие дурни.

Люд из общины глядел нам вслед, шептался, украдкой перстами в нас тыкал. Другая бы уж смутилась, выказала переживание о том, что сплетни поднимутся. Только Злата никого будто и не видала, шла без остановки, изредка глядя на округу.

И ничего ей боле не надо было. Да и мне тоже. Бес со всеми этими злословами!

Только переступили порог с ней, как я на всю хату в порыве чувств крикнул:

— Хозяин! Выходи, поговорим!

Матушка Златина к нам быстрее вышла из соседней горницы. Оглядела нас двоих, будто мы из Нави вылезшие. Да тут же очи свои от страха скруглила. Длань как при мигрени к челу приложила.

Заходила кругами, как раненая лань, да начала мужа звать:

— Власий, Власий!!! Поди сюды! Вразуми их!

Разрази меня Перун… Видать, почуяла сердцем материнским, о чём вскоре разговор затеется. И точно не хотела отдавать свою дочку мужику из лесу. Я понимал её, но коль так желало сердце Златы, то готов рядом с ней стоять до последнего.

У неё ещё был шанс слова свои воротить.

Глянул на Злату. Та с болью смотрела на мать, но не отпускала моей руки. И того сильней в меня вцепилась, аки в стальной оплот. Я покрыл её перста своими, погладил в утешение. Ничего, козочка, всё рассудим. Рядом со мною можешь теперича не страшиться ничего.

Власий на крики вскоре показался. Не поспел спуститься с лестницы, как уже своими бровищами хмурыми готовый был меня к земле, что вошь, придавить.

— Чего тебе надобно, аспид ядовый? — спросил он гласом недобрым.

— Папа, мы…

И вот «мы». Вновь... Нравилось сердцу моему, как она это говорила.

— Ша! — Власий перебил Злату. — Ты лучше, дочка, от него отойди.

— Не пойду! — сказала она, воспротивившись. — Адамир — мой жених.

Во те раз! Обскочила всех козочка. Я ещё слова не вымолвил, а она уж всё для себя решила. Её решимость мне всё боле по сердцу становилась.

Мать тут же к стенке прислонилась, стала охать да обдувать себе чело краешком косынки. Отец сжал кулаки. Дёрнулся ко мне уж, да передумал. Не хотел Злату под горячую руку загнать ненароком.

— Отойди, кому говорю! — громче вторил Власий. — Не суйся в разговор мужицкий!

— Войт, ты сам всё слышал. Злата хочет быть мне женой, я — ей мужем. Обещаю радеть* о ней до смерти. Всё, что захочет, деять* для неё, и более.

— Хочет быть тебе женой, говоришь? Да кому ты брешешь, плешивец! Я Златку с роду знаю, она бы ни в жизь за такого, как ты! Чем околдовал её, живо говори!

Сама Злата сжалась кутёнком брошенным. Глянула на меня глазами, полными мольбы. Видно, хотела, чтобы я дале сам со старостой разбирался.

— Нет колдовства никакого! Ежели оно было, стал бы я к тебе идти,