Прачка на краю реки - Меган Шейд

кожу так сильно, что становится трудно дышать. Я чувствую напряжение его мышц, даже лежа к нему спиной. Из ноздрей начинает сочиться кровь, боль становится совершенно невыносимой, и я взрываюсь.

— Хватит! — кричу я. Я вытираю нос, затем сажусь, поворачиваясь к нему. Выпрямляю спину, заставляя голос звучать ровно. — Как бы ты ни спрашивал, я не скажу, так что если ты собираешься сделать мне больно, просто покончи с этим, — бросаю я.

Его рот захлопывается, челюсть каменеет. Его глаза настолько темные и разъяренные, что я не сомневаюсь: сейчас он заставит меня пожалеть о дерзости. Я жду удара ногой или толчка.

Какую бы пытку он ни возомнил способной меня сломить.

Она так и не следует.

Волна шока прокатывается по мне, когда он отворачивается и направляется обратно к своим вещам.

— Я же сказал, что не причиню тебе вреда, — цедит он сквозь зубы.

— Но хочешь меня убить? — спрашиваю я, и мой голос хрипит от недоверия.

Он замирает, и голос его падает до тишины.

— Это не желание. Я убью тебя. Но когда это случится, смерть будет быстрой.

Горло сжимается от его слов. Не если. Когда.

Он говорит о лишении меня жизни так, словно рассуждает об отстреле зверя, хищника, рыщущего вокруг деревни, бешеного и голодного. Словно моя смерть необходима для безопасности остальных.

Но я вовсе не хочу уходить на покой таким образом. Ни по воле Судеб, ни из-за этого стража.

Когда я умру, это произойдет потому, что я завершила заклинание. Потому что искупила свою вину собственным усердием и освободилась.

Его шаги удаляются, и хотя угроза убийства все еще крутится в голове, я немного расслабляю плечи. Свое обещание не причинять физического вреда он держит. По крайней мере, пока.

Но у каждого есть свой предел.

Я знаю это лучше многих.

Я снова ложусь и закрываю глаза, но даже когда крики и боль утихают, сон ускользает от меня.

Все, на чем я могу сосредоточиться — это ярость, грозящая задушить меня. Я ухожу вглубь себя, надеясь, что если я стану меньше, до меня сможет достучаться хоть чуточку меньше его гнева.

Лолли снова появляется над гребнем, издавая крик — единственное, что могло заставить меня открыть глаза. Она идет на пике пикирования, ее зов отчаян. Она кружит снова и снова, вытянув длинную шею и оглядываясь по сторонам, словно что-то выискивая.

Скрежет металла подсказывает, что солдат обнажил оружие, и я тихо смеюсь. Неужели он думает, что справится с огромным драконом с помощью одного меча?

— Разве королевы не рассказывали тебе о моем втором страже? — спрашиваю я, и волна исходившей от него ярости перехватывает мне дыхание. Я задумываюсь на мгновение. Почему Судьбы не предупредили его?

— Можешь убрать меч, — говорю я. — Она не видит меня — нас. — Я сажусь, подбирая с земли камешки и принимаясь строить пирамидку. — По крайней мере, я почти уверена.

— Она никогда не приземлялась здесь? — Слова Бреннена звучат остро, расчетливо, и я гадаю, как долго он прослужил в армии королевы. Судя по тому, как он держится и разговаривает, он, пожалуй, родился и вырос среди солдат.

— Она. И никогда. — Технически это не ложь. Лолли приземлялась на гребень, а не в саму лощину, да и то всего один раз. — Полагаю, она должна меня сожрать, если я снова сбегу. Так что, Ан-ард, — произношу я с легким книксеном в знак издевательского уважения, а нервная энергия Бреннена дарит мне прилив храбрости. Самой жизни. — Если Судьбы привели ее сюда, чтобы помешать мне сбежать, зачем им понадобился ты?

11 БЕА

Гнев Бреннена не утихает, пока он ставит свою нелепо огромную палатку сразу за упавшим стволом, а его кобыла вольна пасти это место где заблагорассудится. Это приносит мне некоторое удовлетворение, доказывая, что я говорила правду о длине цепи, хотя наслаждаться этим трудно, пока в лодыжке продолжает пульсировать боль.

Я стараюсь не обращать на нее внимания, переключив все внимание на своего стража. Каждые несколько секунд его глаза бросают на меня взгляды, рука то и дело тянется к кинжалу, и уголки моих губ трогает улыбка.

С каждым часом вечера становится все комичнее то, с какой серьезностью этот мужчина заботится о собственной безопасности рядом со мной. Он потратил часы на то, чтобы ворочать валуны, заглядывать между камней и в заросли вереска в поисках спрятанного оружия. Он даже перевернул мою подушку. Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда он уставился на землю, но по милости Дионадар, богини защиты, он не додумался начать копать.

Даже имея на руках неоспоримые доказательства того, что я не могу до него дотянуться, он все равно на взводе. Его страх передо мной абсурден.

Не говоря уже о том, что он сплошь усыпан дарами, а я ниже его больше чем на голову. Слабая и изнуренная, я ношу на теле лишь один дар — дарование бессмертия между грудями. Нет во всем мире таких обстоятельств, при которых я смогла бы одолеть его или хотя бы оставить царапину.

Он снова смотрит на меня, и я поворачиваюсь к нему, весело маняще взмахивая рукой. — Отличная работа, — говорю я, стараясь не хихикать, когда злость на его лице становится еще отчетливее. Он игнорирует меня, загоняя в землю последний колышек палатки, а я закатываю глаза. Если он так отчаянно не хочет здесь находиться, почему согласился на эту должность? Почему не перепоручил ее кому-нибудь другому?

Хотя должна признать: раз уж Судьбы решили прислать ко мне солдата в стражи, по крайней мере, им оказался чертовски привлекательный мужчина.

Он выглядит словно античный бог, когда ловко привязывает палатку к колышкам, его темно-русые волосы живо растрепанны ветром, а мышцы рельефны так, как я, кажется, еще никогда не видела. Он неоспоримо хорош собой, да так, что даже его вечно кислая мина и грубоватый вид не способны этого скрыть. В животе порхают бабочки, и я тут же отвожу взгляд.

Держу пари, на самом деле он никакой не красавец. Совсем нет. Я так долго была лишена какого-либо общества, что, пожалуй, нашла бы прекрасным даже лошадиный зад. Мой взгляд мечется к кобыле, и хотя из-за деревьев видна лишь ее голова, это поистине великолепное животное.

Я свищу, и ее уши тут же настороженно поднимаются.

— Не разговаривай с ней, — рявкает Бреннер, после чего строго смотрит на кобылу. — Ты же знаешь, Сейбл, так нельзя.

Кобыла фыркает, словно возражая, но поворачивается и скрывается в чаще, оставляя