Разбитая осколками - Айрин Крюкова

И я оказался прав.

Однажды Деклан ушёл, как обычно, к своим дружкам. Новый клуб, новая компания, очередная ночь, в которой он собирался напиться и развлечься. Тогда никто ещё не знал, что это будет его последняя ночь.

Она изучила каждую его привычку, каждое движение. Знала, что он всегда в клубах уходит в туалет один, чтобы поправить причёску, понюхать дорожку или просто посмотреть на своё отражение в зеркале. И в тот раз всё было так же. Только за ним в тень шагнула она.

Он даже пикнуть не успел.

Двадцать восемь ножевых ранений.

Я до сих пор слышу это число в голове, будто оно выжжено огнём. Двадцать восемь. Она резала его с такой яростью, что сам чёрт бы отступил. Каждое движение ножа было местью. За каждый год жизни Харди. За каждый день, что её сын не увидел. За каждую улыбку, которую он больше никогда не подарит.

Её не волновало, что будет дальше. Она оставила его истекать кровью прямо на холодном кафеле, среди вонючих стен клуба. И когда его нашли, было уже поздно.

Я помню тот день. Помню, как в особняке Лэнгстонов раздался крик. Памела, его мать. Она билась в истерике так, будто с неё содрали кожу живьём. Её вопль до сих пор звенит в ушах:

— Неееет! Верните моего сына! Он живой! Он живой!

Она бросалась к его телу, царапала себе лицо, рвала на себе волосы. Казалось, что она сходит с ума прямо у нас на глазах. И, может быть, так и было.

А Эдгар Лэнгстон. Этот хладнокровный ублюдок, который привык держать всё под контролем, в тот день впервые потерял свою маску. Я видел его лицо, и оно было мёртвым. Не от боли, нет. От пустоты. Будто его внутренний мир рухнул вместе со смертью Деклана.

Он начал пить. И пил каждый день, до беспамятства. Виски, коньяк, потом уже любая дрянь, что попадалась под руку. Дом наполнился запахом перегара и гниения. А я смотрел и думал: вот оно, наказание. Не для Деклана. Для него. Для отца, который думал, что может купить всё. Но деньги не воскресили любимого сына.

Для них это был удар, от которого они так и не оправились. Золотого наследника больше не было. Всё, что оставалось у Лэнгстонов это я. Незаконнорожденный. Сын служанки. Позор. Тень.

Отец постарался, чтобы убийцу наказали. Женщину арестовали почти сразу. Суд был громким, грязным, но закончился быстро. Ей дали пожизненное. Она не сопротивлялась, не просила пощады. Она стояла перед судьёй и улыбалась. Настоящая, блядь, улыбка. И я понял что она счастлива.

Она добилась того, чего хотела.

Отняла у Лэнгстонов самое ценное.

И в тот момент, глядя на её лицо в новостях, я понял: её месть была страшнее, чем любое тюремное заключение. Она не сломалась. Она не проиграла. Она ушла в клетку, но с чувством победы.

После месяца со дня смерти Деклана случилось то, чего я почему-то ожидал.

Памела.

Та самая женщина, которая всю жизнь смотрела на меня так, будто я был ошибкой природы, грязным уродливым пятном на их «идеальной» картинке семьи. В её взгляде всегда горела ненависть. Она могла даже не открывать рта. Мне хватало одного её взгляда, чтобы понять: для неё я ничтожество. Даже хуже чем никто. Я был проклятием, напоминанием о том, что её муж однажды спустился в постель к служанке.

И вот, она не выдержала.Её нашли в ванной. Белая плитка, красная вода. Порезанные вены. Фотография Деклана рядом, аккуратно прислонённая к раковине, будто она хотела, чтобы именно его лицо было последним, что она увидит. Она ушла к нему. Она не смогла жить без своего золотого мальчика.

Знаете, что самое мерзкое? Я не почувствовал ни капли сожаления.

Ни одной блядской капли.

Да, я стоял там. Смотрел, как её тело выносят. Вся прислуга рыдала, рыдала так, будто вместе с ней умирал целый мир. Она ненавидела меня до самой последней секунды своей жизни. Она ненавидела меня настолько, что даже смерть для неё оказалась легче, чем существование в одном доме со мной.

Отец стоял рядом. Бледный, каменный, с пустыми глазами. Он потерял обоих: сына и жену. Его гордость, его наследие, его иллюзия идеальной семьи всё разлетелось на куски. И знаете что? Он даже не заплакал. Ни одной слезы. Только губы сжаты в тонкую линию, и в глазах пустота.

Вот тогда я понял: его мир рухнул.

Окончательно.

И вот так у Эдгара Лэнгстона остались только мы. Я и моя мать.

Двое «ненужных».

Служанка и её ублюдок.

После этого отец словно сорвался с цепи.

Он пил. Так, как я никогда раньше не видел. Сначала это были бокалы дорогого вина, потом виски, потом всё, что только могло жечь горло и хотя бы на минуту заглушать боль. Но вместе с алкоголем приходила ярость. На нас. На меня. На мать.

Но одна мысль пробила его пьянство насквозь: у него не осталось никого, кроме меня.

Я единственный наследник. Хоть он и ненавидел меня, как никто другой, но факты не изменишь. Империя должна быть передана, а значит… теперь я становился его единственным вариантом.

Полюбил ли он меня после этого?

Смешно. Полюбить? Он вообще умел?

Нет. Он сделал другое.

Он превратил нас в заложников.

Мою мать он запер. Сначала это выглядело как «забота», но по сути клетка. Она стала как птица, лишённая крыльев. Бледная, тихая, в тени. Он держал её под замком, а мной манипулировал через неё.

Каждый день звучала одна и та же угроза:

— Если не сделаешь это, ты знаешь, что я могу сделать с твоей мамой.

И я делал.

Я делал всё, что он требовал. Грязь, которую он не хотел делать сам. Ложь, которую он вкладывал в мой рот. Я говорил то, что он приказывал. Я шёл туда, куда он указывал.

Почему? Потому что я боялся.

Я боялся за мать так, как никогда не боялся за себя.

У меня не было силы. Ни власти. Ни выхода. Я был мальчишкой, загнанным в клетку собственным отцом. Я терпел. Давил в себе ярость, боль, ненависть. Я глотал каждую обиду. И каждый раз, когда хотелось сорваться, я останавливал себя одной мыслью: если я оступлюсь, если сделаю один неверный шаг, то её не станет.

А потом он сказал, что мы переезжаем в Лондон.