Баллада о зверях и братьях - Морган Готье

ШЭЙ

Во время выходных, когда занятия в школе приостановлены, Финн великодушно приглашает меня посидеть с ним в саду за домом, пока он пропалывает грядки. День выдался чудесный, а у меня всё равно нет никаких планов, так что я принимаю его приглашение. Я плюхаюсь на ближайшую к нему мягкую скамью и наблюдаю, как он натягивает свои потёртые кожаные перчатки и аккуратно ухаживает за грядкой с травами. Из земли торчат крошечные белые таблички с названиями растений, и это вызывает у меня улыбку. У него глаз на детали и страсть к порядку и чистоте — это я полностью одобряю.

— Ну? — он на секунду поднимает глаза, чтобы встретиться с моим взглядом, и тут же возвращается к своим растениям. — Как тебе учёба?

— Нормально, — пожимаю плечами и делаю глоток лимонной воды. — Все достаточно приветливы.

Он бросает на меня взгляд поверх очков, не переставая работать.

— Но?

— Это всё тяжело переварить.

— Расскажи, — Финн копается в ведре, достаёт вторую пару садовых перчаток и протягивает мне.

Я беру их, и моё сердце замирает от осознания, что он хочет приобщить меня к тому, что любит сам. Я натягиваю слишком большие для меня перчатки и с радостью следую его примеру, начиная выдёргивать сорняки из грядок.

— Мне кажется, профессор Риггс интересный, — говорю я, опускаясь рядом на колени. — Его лекции куда легче воспринимаются, чем уроки мастера Кайуса. Директор Рэдклифф кажется очень строгой, но всякий раз, когда она на меня смотрит, я не могу избавиться от ощущения, будто сильный порыв ветра разнесёт меня на куски.

— И это тебя расстраивает?

Я киваю, не глядя на него, продолжая трудиться руками.

— Меня всегда воспринимали как хрупкую и несерьёзную. Я устала от этого. Она даже велела Атласу быть со мной помягче.

— Честно говоря, Шэй, ты всё ещё новичок в магическом мире. Даже если ты знаешь азы самообороны, она, скорее всего, просто беспокоится за твою безопасность.

Я вздыхаю:

— Ну да, но Атлас прям так и послушал её. Он тренирует меня так, будто готовит к войне.

— Возможно, так оно и есть, — просто отвечает Финн.

Я откидываюсь назад на пятки, чувствуя, как каменные плитки впиваются в колени, и смотрю на его профиль.

— Ты знал, что меня назначат к нему до начала занятий?

Финн тоже садится на пятки, повторяя мою позу, и качает головой, задвигая очки выше на переносице тыльной стороной запястья.

— Честно говоря, я удивился, что тебя направили к нему. Конечно, у него больше полевого опыта, чем у других преподавателей магической борьбы, ведь его посылают на сверхсекретные миссии, но обычно он ведёт занятия у первокурсников и по четвёртый курс включительно.

По крайней мере, рассказ Никса подтверждается.

— Технически, я ни в каком курсе, — говорю я.

— Ты — аномал, и с тобой всегда будут обращаться иначе.

Я вспоминаю рассказ Никса о его школьных годах, и, несмотря на опасения, что Финн может отмахнуться от моего вопроса, мне всё же хочется узнать больше о его собственном опыте учёбы в школе.

— Никс рассказал мне о своей жизни в школе. А у тебя всё было так же тяжело?

Финн возвращается к работе, но, не сбиваясь с ритма, говорит:

— Никому из нас там легко не было. Быть первым повелителем теней за тысячу лет поставило Атласа в неловкое положение: его одновременно любили и боялись. Хотя сам он никогда не верил в легенды и предания. Я бы сказал, тяжелее всех пришлось Никсу. Многих студентов и преподавателей завораживал мальчик, которого нельзя убить. Они испытывали его пределы скорее из любопытства, чем по какой-то другой причине. Но все забывали, что, несмотря на свою неуязвимость, он всё равно чувствует боль. Меня это бесило. До такой степени, что я позволял своей ярости накапливаться, и когда больше не мог сдерживаться, выпускал свою силу.

Его руки замирают, и он погружается в пустой взгляд, глаза затуманены:

— Я до сих пор вижу, как они корчатся в муках на полу, умоляют прекратить пытки. Но я не мог. Физически не мог их отпустить, когда раз за разом они оказывались в моих когтях. Единственный, кто мог остановить меня — это Атлас.

— Атлас тебя останавливал?

Финн кивает, наконец встречаясь со мной взглядом:

— Он рисковал собой, хватал меня и кричал: «тэмнос». Значит: «познай себя». И это возвращало меня в себя каждый раз, когда я терял контроль над своими способностями.

— И ты никогда не причинял ему вред?

— Я всегда причинял ему боль. Но он никогда не позволял этому остановить его.

Мы оба молчим, пока Финн не срывает с грядки несколько трав и аккуратно складывает их в плетёную корзинку рядом.

— В последние пару лет учёбы я решил, что мне лучше понять свою магию, свои триггеры и научиться контролировать их, — продолжает он. — Я сам выбрал не пользоваться своей способностью, потому что не хочу причинять людям боль. Сколько себя помню, я мечтал помогать, исцелять, утешать. К сожалению, я родился с противоположным даром, но это не значит, что я обязан принять этот путь.

— А в Баве, — говорю я, и его плечи напрягаются, — когда ты использовал силу, чтобы спасти меня?

— Я сделал выбор — спасти тебя. Всё просто, — он выдыхает и смотрит на меня, словно сбрасывает с души груз, который его тянет на дно. — Я всего лишь человек, Шэй. У меня тоже есть предел. Причинять кому-то мучения, даже врагу, — не в моих интересах. Но если передо мной стоит выбор: потерять часть своей души, используя магию, чтобы спасти близкого человека, или позволить ему умереть, — я без колебаний отдам свою душу.

— Китарни! — доносится из-за двери голос Никса. — Для тебя посылка!

Мы с Финном переглядываемся, и я скидываю перчатки, вытираю запястья от грязи, встаю с колен и направляюсь к Никсу.

— От кого?

Никс пожимает плечами, совершенно без интереса:

— Не знаю. Я положил её на стол в столовой.

Одно только любопытство подталкивает меня в столовую. Как только я проталкиваюсь сквозь распахивающуюся дверь из кухни, сразу замечаю небольшую посылку, аккуратно завёрнутую в бурую обёрточную бумагу и перевязанную зелёной лентой с изящным бантом. Под ленту подложена белая карточка с надписью «Стрэнлис» — самым аккуратным почерком, какой я когда-либо видела. Это зовёт меня вперёд. Очевидно, от кого эта посылка, и волна восторга прокатывается по телу, когда я просовываю пальцы под бант и аккуратно снимаю ленту, разворачивая чёрную коробку.

Поднимаю крышку и вижу внутри ещё одну записку, написанную другим почерком.