Девушка из прошлого - Инна Инфинити

портить свое мнение о Макаре, но то, что он сейчас говорит, выходит за все рамки. Делаю несколько шагов по направлению к двери, но Макар грубо хватает меня за локоть.

— Куда собралась?

— Отпусти! — пытаюсь вырвать руку, но Ковалёв крепко держит.

— Я тебя не отпускал.

— Иди в задницу, а?

— Мы ещё не закончили.

— Я закончила. Мне надо позвонить моему парню. Хочу сказать ему, что люблю его.

Последнее предложение произношу с особенным удовольствием.

— Сука! — цедит мне в лицо и отталкивает назад. Макар довольно сильно это сделал. Я аж налетела копчиком на письменный стол.

— Что ты себе позволяешь, придурок? Не смей меня трогать.

Снова делаю стремительный шаг, но Макар опять хватает меня. На этот раз обеими руками за плечи. Тащит обратно к столу и вжимает в него.

— Сука неблагодарная. Блядь, да я ради тебя тут стелюсь ковром, все для тебя делаю. Что тебе ещё надо?

— Мне надо, чтобы ты от меня отстал, — произношу уверенно, а у самой поджилки затряслись.

Макар какой-то… неадекватный, что ли. Он точно только пил? Или ещё что-то нюхал? Не удивлюсь, если второе. Эта компашка мажоров таким промышляет.

— Сука, блядь.

— Ну вот раз я сука, то отвали от меня!

Предпринимаю новую попытку вырваться, но Макар не отпускает. Между нами завязывается борьба. Силы определенно не равны. Чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее Макар меня держит.

— Да отпусти ты меня! — кричу. — Помогите кто-нибудь!

Но мой крик тонет в орущей музыке.

— Сука! Неблагодарная! Чем он лучше меня?

— Всем! Он всем лучше тебя! Я его люблю!

Щеку обжигает огнём. Замираю. Не сразу понимаю, что Макар ударил меня. Кожа полыхает пламенем, я как заворожённая гляжу в больные неадекватные глаза Макара, не имея сил пошевелиться.

— Ах любишь, говоришь? — его большая ладонь смыкается на моей шее. Воздуха начинает резко не хватать. Задыхаюсь. Макар одним движением валит меня на деревянный стол. Сильно бьюсь затылком, но боль чувствуется фоном. На первом плане другое — животный страх, который я испытываю, глядя в лихорадочно блестящие глаза Макара.

Ледяной ужас сковывает тело. У меня словно отнялись руки и ноги. Я не могу ими пошевелить. Не могу оттолкнуть Макара. Мозг посылает сигналы, но конечности не двигаются. Они парализованы.

— Сейчас я тебе покажу, как я могу тебя любить. Спорим, твой общажник так не может?

Пряжка ремня на джинсах Макара щёлкает. Я вздрагиваю вместе с этим звуком. Осознание того, что Ковалёв собирается сделать, поднимает во мне волну сопротивления. Мозг дает телу новый сигнал, и — о счастье! — оно слушается. Резко толкаю Макара ладонями в грудь. Вот только Ковалёв как скала: не двигается. Наоборот, злится ещё больше.

— Лежать, я сказал! — рычит.

— Не смей!!! — верещу, что есть силы. — Не смей ко мне прикасаться!!!

Ответом мне служит глухой зловещий смех, как в фильмах ужасов. Хотя почему «как»? Это и есть фильм ужасов. А я в нем — главная героиня.

Тело прошибает холодным потом, когда тяжелая туша Макара ложится на меня. Мое сопротивление становится сильнее, крик громче. Я срываю голосовые связки, горло больно дерёт. Но меня все равно никто не слышит. Музыка внизу громче.

Макар стаскивает с меня колготки вместе с трусами. Я не перестаю бороться ни на секунду. Это борьба не за саму себя, не за свое тело. Это борьба за жизнь. Ведь если Макар сделает то, что хочет, жизни больше не будет.

Между ног — резкая боль. Она пронзает меня острой стрелой.

— Сука! Сука! Сука! Я все для тебя делаю! Все для тебя! А ты вцепилась в этого общажника!

Гадкие слова врываются в сознание словно сквозь вату. Я продолжаю сопротивляться, продолжаю вырываться, но делаю только хуже. Каждый новый толчок Макара во мне — это новая боль. По нарастающей. Как снежный ком, как лавина, которая сносит все на своем пути.

— Перестань, — хрипло бормочу. На крик не осталось сил. Они иссякли.

Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.

Большая хрустальная люстра над головой плывёт. Комната закручивается. Я в центрифуге. Тело снова перестаёт слушать приказы мозга. Оно становится ватным. С ужасом понимаю, что я больше не сопротивляюсь. Я послушно лежу под Макаром и разглядываю плывущую люстру.

Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.

— Сука, я к твоим ногам весь мир положить готов!

Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.

— Я для тебя все делаю! Все для тебя!

Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.

Мои веки медленно опускаются. Нет больше плывущей люстры. Ничего больше нет. Меня нет. Нас с Андреем нет. Жизни нет.

Толчок — боль. Толчок — боль. Толчок — боль.

А потом толчки заканчиваются. В уши врывается довольное рычание Макара, он поднимается с меня, и я чувствую, как между ног течет что-то тёплое. Его сперма.

Глава 23. Надеюсь, я не проснусь

Алиса

10 лет назад

Макар глядит на меня так, будто очнулся ото сна. Хлопает ресницами, лицо искажается испугом.

— Алис… — хрипло выдавливает и замолкает.

Мне казалось, я умерла на этом столе под ним. Но нет, я жива. Дышу. Правда, каждый вдох даётся с такой болью, что лучше бы не дышала вовсе. Между ног все горит. Тёплая вязкая жидкость стала холодной, она противно стекает вниз по бёдрам.

— Алис… Я… — снова хрипит и отшатывается назад.

Нахожу силы подняться со стола. Ноги разъезжаются в разные стороны, я едва не падаю. Макар упёрся спиной в стену и шокированно смотрит, как я тяну вверх колготки. Меня переполняет омерзение. К произошедшему. К Макару. К себе.

К себе особенно.

Я чувствую себя грязной, испорченной, бракованной.

— Алис… — снова растерянно повторяет мое имя.

— Я ненавижу тебя, — произношу сиплым шепотом и чувствую, как в горле скребут кошки. Я сорвала голос, догадываюсь. А все равно никто не услышал. Там внизу сейчас орет какая-то дурацкая новогодняя песня. — Будь ты проклят.

Я вкладываю в свои слова всю ненависть, которую испытываю к Макару. Всю боль, весь ужас. Разворачиваюсь и, пошатываясь, иду на выход. Поворачиваю в двери замок и буквально вываливаюсь в коридор. Ноги еле передвигаются. На лестнице я падаю грудью на перила и так спускаюсь вниз.

У всех Новый год, у всех праздник. Смеются, веселятся, танцуют. Никто не замечает, как я, опираясь о стену, плетусь к груде верхней одежды, взваленной на маленький пуфик. Отыскиваю там свою куртку, кое-как натягиваю, потом сапоги и выхожу из пентхауса.

Ночь холодная, морозная. Я