Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

Из караулки появляется унтер-офицер, щелкает каблуками, кивает, приглашая за собой. Ворота за ними падают с угрожающим стуком, отсекая внешний мир.

Их ведут по узкому, мощеному двору, зажатому между невероятно высокими стенами. Спереди низкое, словно придавленное собственной тяжестью, здание из темного кирпича. Его окна — узкие прорези, прикрытые решетками, — смотрят на людей с тупой враждебностью.

Здесь их встречает новый чин в потрепанном мундире, рукава заношенно лоснятся, пуговиц не хватает. Он провожает по лестнице вниз, где царствует запах карболки, человечины и смерти.

Анна невольно обхватывает себя руками — так пахло на этапе.

— Арестантка Тарасова? — мужик в белом халате, не отрываясь от дешевого романа, машет в сторону длинного коридора. — В предсмертной. Бредит.

— Что с ней? — спрашивает Архаров. — Потому что если тиф…

— Не, сухотка. Обычное дело.

Анна что-то слышала про такое состояние крайнего истощения, когда человек просто перестает жить. Ей хочется на волю, к мелкой ряби Невы, убежать из этих стен, убивающих в тебе все хорошее. Лязгают, лязгают замки. Железные двери отворяются неохотно, и лазарет — все та же тюрьма, хоть и завешанная белыми тряпицами.

Сложно узнать женщину на кровати — измождена, без волос, почти скелет, глаза открываются медленно, никого не узнают, смотрят мимо.

— К ангелам, — жалуется она, — так хочется к светлым ангелам, как в детстве на иконах, но куда теперь…

— Оля? — Анна неуверенно склоняется над ней, во взгляде умирающей прорезается узнавание. Она тянется вся навстречу, слепо находит ее руку, прижимает к щеке, улыбается.

— Так тепло… Откуда ты? Неважно… Анечка, вот и свиделись напоследок.

Ее губы едва шевелятся, белые, тонкие. Шепот обрывистый, едва слышимый. Зато на лице разливается умиротворение, и от этого все внутри сжимается, корчится.

— Анечка… — кажется, Ольге нравится повторять ее имя. — Я ведь про тебя молчала, все надеялась — обойдется. А Ивана прости, ибо не ведал он, что творил, мнил из себя пророка, тать окаянный.

— Милая, я пришла к тебе, я провожу тебя, — Анна не хочет сейчас про Раевского, ей так хочется утешить несчастную, приголубить ее хоть немного.

— Батюшке моему кланяйся. Передай — не увидимся. Столько крови не отмолить уж никак…

— Оленька, душенька, — она опускается на колени, прижимает голову Ольги к своей груди, укачивает, как младенца. Слов нет, только последнее объятие, не уходить в темноту в одиночестве — ведь, оказывается, тоже важно.

***

На улице — снег. Не пушистый, зимний, а колкий, осенний. Анна почти бежит, все равно куда, главное откуда, пока камень под ногами не сменяется деревом. С Иоанновского моста видно шумную Петроградскую сторону — там кипит будничная суета. Невысокие домишки, лавки, вывески зажигаются огнями, из труб вьется в серое небо дымок.

Перила под пальцами мерзлые, скользкие, Нева здесь большая, почти бескрайняя, лишь главный купол Троицкого собора, ярко-синий, усыпанный золотыми звездами, доказывает, что у нее все-таки есть берега.

У всего есть начало, и у всего есть конец, но на что ты тратишь свои дни между?

Анна чувствует Архарова за спиной, но он не лезет к ней, не мешает. Неподвижен, как филер в засаде, кто его знает, сколько способен так простоять. И охота же тратить время…

— Что вы знаете про моего отца? — спрашивает она, не оборачиваясь. Впервые вспоминает о нем добровольно, не уворачиваясь от боли.

— Постарел, но все еще бодр, — четко докладывает Архаров без заминки. — Лишился основных оборонных императорских заказов. Отказался от лекций в университете.

Стало быть, разуверился в том, что может хоть кого-то воспитать достойно.

— Здоров?

— Вполне. Только меценатствует не в меру, не разорился бы часом.

— Вот это ново, — удивляется Анна. — В прежние времена он щедростью не отличался.

— В прежние времена ему было для кого беречь капиталы, — ехидно напоминает Архаров.

Ее даже не ранит этот мелкий укол. Горе и облегчение сливаются в нечто странное, почти безобразное, но очень похожее на крепкий щит. Она жива, жива! И даже в собственном уме покамест. И стыдно от эгоистичного этого счастья, и горько, и пьяняще.

Можно быть человеком второго сорта, ютиться в казенном углу, носить одежду с чужого плеча — и все еще радоваться тому, что ты есть.

— Завтра суббота, — произносит Архаров, — по воскресеньям на службу не надо, но у механиков организовано дежурство в случае надобности. Обсудите свой график с Голубевым, обычно Виктор Степанович сам на посту, маетно ему дома. Однако выходной день — не повод для безделья.

— Вы теперь и в мое свободное время намерены вмешиваться? — огрызается она раздраженно.

— Разумеется. Мне не нужны сотрудники, застрявшие в прошлом. Вам есть, чем заняться, — она слышит его шаги, ближе, ближе. Оборачивается стремительно — и принимает из его рук лист плотной бумаги.

Опускает глаза, едва разбирая буквы в сумерках — это официальная справка с места службы из отдела СТО, заверенная печатью Управления сыскной полиции. В справке указывается, что младшему механику Аристовой А.В. требуется доступ в императорскую публичную библиотеку для выполнения служебных обязанностей.

— С канцелярией библиотеки сами разберетесь, — Архаров поднимает воротник пальто. — До завтра, Анна Владимировна.

И он уходит к экипажу, нисколько не заботясь о том, как она будет выбираться с Заячьего острова.

***

Анна понимает, что однажды ей придется посмотреть открыто и прямо на прошлое, разобрать по буквам, что же сказала ей Ольга, но сейчас она сосредоточена на простых и понятных вещах. Ей необходимы время и теплый платок.

Поэтому вечер она проводит в будке часовщика на углу, где помогает подслеповатому мастеру со сложной починкой. Это хорошее, успокаивающее занятие, а долгие рассказы старика плывут мимо нее, не притрагиваясь.

Возвращается в общежитие поздно, по дороге сталкивается с Зиной — та спешит с вечернего приработка у Прохорова — стирки, готовки. Вдвоем они так лихо колотят друг друга вениками в бане, что выпадают оттуда едва живыми. Уже заполночь бредут кособокими переулками к небольшому домику, где древняя бабка держит коз. Там Анна покупает кружку вонючего молока (пьет и морщится), а главное — великолепный белоснежный платок из козьей шерсти. Он стоит восемьдесят копеек, она заработала у часовщика только пятьдесят, но Зина добавляет свои — и вот у Анны первая совершенно новая вещь за долгие годы.

***

Всю субботу Анна проводит в монотонности мастерской. Прохоров не приходит с чаями, сыщика мотает где-то по Петербургу, зато Голубев на месте, заваливает их с Петей работой. В отделе накопились изъятые или вещественные доказательства — термометры, барометры, манометры, вольтметры. Их нужно проверить на точность, прежде чем списывать или возвращать. И