Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

они снова проводят одни и те же тесты с эталонными приборами, записывая показания в журнал. «Нагрев до 50 градусов… охлаждение до нуля… замер давления…» Это требует внимательности, но так скучно. Одно и то же, десятки раз подряд.

— Хоть бы убили кого, — вслух мечтает непоседливый Петя, и Анну в который раз уже коробит от его юношеской безжалостности.

— Кого же, — язвительно уточняет Голубев, — вам, Петр Алексеевич, не жаль сегодня? Женщину? Ребенка? Мужчину? Старика?

— У-у-у, — Петя корчит рожицу, — что же вы, Виктор Степанович, такой назидательный.

Голубев отвешивает ему легкий подзатыльник, подходит в окну, присматриваясь к деловитой Офицерской.

— Тихие субботы всегда не к добру, — говорит он себе под нос. — Анна Владимировна, где вас завтра искать, коли что?

— В императорской библиотеке, — говорит она решительно.

***

И верно, ранним утром воскресенья она является в библиотечную канцелярию, изрядно волнуется — не прогонят ли снова? Но в этот раз все иначе, и читальный зал принимает ее в обволакивающую тишину. Научные журналы стопкой громоздятся на столе, и это ужасно: столь многое пропустить. Анна лихорадочно читает про трансформаторы, позволяющие передавать энергию на далекие расстояния, и про многофазные асинхронные двигатели, про двигатели внутреннего сгорания, про электромагнитные волны — и ее голова звенит от открытий.

Использует ли отец свойства алюминия на своих заводах? Над чем именно он сейчас работает? Что производит?

Вопросы теснятся, выталкивают вон переживания и потери, и жаль только того, что библиотека закрывается слишком рано, она бы провела в ней всю ночь и, будь ее воля, ближайшие годы.

***

Понедельник начинается с привычного совещания в кабинете Архарова.

Бардасов докладывает о том, как движется дело Соловьевых. Ядовитые красители на тканях — это не диверсия и не акция, а просто жадность фабрикантов, решивших сэкономить. Такая бессмыслица — неужели человеческие жизни столь дешевы?

Сводка происшествий пестрит пьяными драками, никакого отношения к отделу СТО не имеющими.

— Ну и наконец, несчастный случай с купчихой в Серебряковом проулке, — завершает доклад Бардасов. — Бабка не смогла выйти из собственного хранилища. Наведалась перед сном, чтобы полюбоваться сокровищами, а дверь заклинило. Воздух внутри закончился, хватились-то только утром. Вот вам еще одна поучительная история о вреде скопидомства.

— Понятно, — кивает Архаров. — Григорий Сергеевич, как продвигается дело Быкова?

— Постойте, — Анна забирает у Бардасова сводку, читает о смерти в Серебряковом. — Домашние хранилища закрываются на сто замков снаружи, внутри это обычно самый простейший запор… Чему там заклинивать-то?

— А вот и скатайтесь туда, — пожимает плечами Архаров. — Григорий Сергеевич, сопроводите нашего младшего механика, коли ее вдруг потянуло на место происшествия.

— Охотно, — Прохоров молодцевато подтягивает ус, подмигивает Анне, — купчихи — моя слабость. У них обыкновенно самые умелые кухарки.

— Я могу поехать, — вмешивается неприятный Лыков, — у меня как раз нет дел, а у Григория Сергеевича расследование тухнет.

И Анна тут же жалеет о своем спонтанном вмешательстве: этот заносчивый сыскарь ей совершенно не нравится.

— Ничего, не протухнет, — постановляет Архаров, и — наконец-то — Анне удается выбраться из стен мастерской в город.

Глава 12

Трехэтажное добротное здание из серого финского гранита построено в стиле строгого, почти казенного неоклассицизма. Бронзовая, хорошо начищенная табличка гласит: «Э. В. Штерн».

— Ну-с, приступим, — Прохоров громогласно, как умеют только полицейские, колотит в дверь.

— В доме траур, чего бесчинствуете! — почти тут же отчитывает их строгий голос из едва-едва приоткрывшейся щели.

— Уголовный сыск, милейший.

В щели появляется длинный нос:

— Документики, любезнейший.

Анне неловко, что они вторгаются так грубо, мешают чужому горю, она совсем не подумала, каково придется родственникам, когда своевольничала на совещании. Любопытство механика — отчего заело замок, домашние хранилища обыкновенно хорошо оснащены, таких казусов не случается, — привело их сюда, но ведь встречают их не механизмы — люди.

Лучше бы оставалась в мастерской, корит себя Анна, осторожно ступая за тощим лакеем по черно-белому мрамору. К ее сожалению, петербургская грязь не щадит блестящий камень, следы от обуви грубые, неуместные.

— Густав, мы не принимаем, — холодно окликает процессию женщина лет тридцати, облаченная в черное. Бесцветная, бесформенная, безжизненная — вот что приходит на ум при виде ее.

— Полиция, — с неудовольствием сообщает лакей.

— Да уж вижу, — взгляд, полный отвращения, останавливается на жандарме, единственном, кто здесь в форме. Тонкие ноздри раздуваются. — Господа, я не понимаю смысла этого визита. Врачи и ваши коллеги заключили, что маменька скончалась из-за несчастного случая. Неужели у вас нет более насущных дел, чем терзать нашу семью? Ах, ну конечно, настоящих преступников на улицах ловить опасно, вот вы и делаете вид, что заняты службой… Горазды шнырять по приличным домам.

От такой длинной неприятной тирады хочется увернуться, защититься, и Анна невольно оглядывается на Прохорова. Но сыщик, кажется, вовсе не слушает, оглядывается по сторонам с интересом. Руки в карманах, плечи расслаблены, лицо совершенно невозмутимо.

— Федя, запиши показания барышни, — велит он жандарму. — А мы покамест осмотрим хранилище… Анна Владимировна, вы же для этого приехали?

— Конечно, — бормочет она сконфуженно и невольно спрашивает у женщины: — Ведь можно?

— А скажет нельзя — уйдете? — хмыкает Прохоров. — Как вас там, Густав? Проводите.

У него совершенно нет никаких пониманий приличий, да и она сама не лучше! Анна проскальзывает мимо траурного одеяния, опустив голову. Уж она-то помнит, какой беспомощной становишься, когда твой дом наводняют синие мундиры.

Но женские каблуки увязываются вслед за ними, яростно стучат, не отставая.

— Вы у нас кто? — спрашивает Прохоров спокойно.

— Маргарита Михайловна Штерн, старшая дочь покойной, — чеканит женщина. — Нас трое всего, Виктория и Елизавета плачут наверху.

— А вы, стало быть, сдерживаете слезы? — в голосе Прохорова та самая грубоватая простота, которая сразу очерчивает: перед вами недалекий сыскарь, не более.

— Я теперь глава семьи, — холодно отвечает Маргарита. — Пристало ли мне распускаться?

Они поднимаются наверх, дверь одной из комнат приоткрыта, оттуда выглядывает простоволосая девица в домашнем, с распухшим носом и красными глазами:

— Что это, Рита?

— Да вот, полиции неймется.

Дверь тут же с грохотом захлопывается.

Домашнее хранилище примыкает к просторной хозяйской спальне. Анна лишь мельком отмечает мрачную роскошь и идеальный порядок, проходит арку с сорванной портьерой и останавливается, пораженная варварским зрелищем. Дверь в хранилище не просто взломана, она изувечена. Здесь явно поработали зубила и кувалды, оставившие грубые, рваные зазубрины. Из зияющей дыры торчат исковерканные внутренности замка, вырванного с мясом. Со светлого паркета никто так и не удосужился убрать металлическую стружку и окалину.

— Система «Хильгер-Форбс», — бормочет Анна. — Когда-то считалась очень надежной. Это, по-видимому, новая модель?

— Меняли в прошлом году, — заносчиво сообщает Маргарита, — мы на