Его исчезнувшие - Юлия Юрьевна Бузакина

выстроилась очередь из жаждущих занять место боевой подруги! И пусть не рассказывает мне о том, что Диана — просто коллега. Разочарование в ее глазах в тот миг, когда она увидела меня, никак не скрыть! Но если быть до конца честной, я боялась снова увидеть Амалию, свою бывшую подругу. Так что, коллега с работы, сейчас меньшее из зол.

Я притормаживаю у входа в палату. Поправляю пиджак от костюма, который успел слегка смяться, я ведь неслась сюда, как ненормальная. Когда мне консьерж Маргарита сообщила, что Марат в военном госпитале, я от беспокойства чуть с ума не сошла!

Посматриваю на него, такого бледного, с окровавленным плечом, а у самой сердце сжимается от воспоминаний. Вот Марат заносит меня в пышном свадебном платье через порог, неловко путается в оборках платья, и мы едва не оказываемся на полу. Смеемся до слез. Я обвиваю его за шею руками, смотрю в глаза, а там бесконечное обожание. Любовь…

Сейчас Марат здоровой рукой забирает у меня пальто, осторожно кладет его на стул. Морщится. Я понимаю, что ему не до гостей. Но я не просто гость. Я та, с кем он когда-то связал свою жизнь. Как бы не менялись обстоятельства, а крепкая нить — наша маленькая дочка — связывает нас до сих пор.

Он садится на кровать. Я неловко жмусь у стены.

Муж указывает мне на стул.

— Садись, Надя. Хочешь чай? В коридоре есть кулер с горячей водой. Там же одноразовые пакетики с чаем и кофе.

Я качаю головой.

— Нет, спасибо.

Несколько мгновений мы молчим. Просто смотрим друг на друга с осторожностью. Как будто прощупываем почву.

— Я получила твои цветы, — сообщаю зачем-то.

Его пересохших губ касается улыбка.

— Понравились?

Я киваю.

— Очень.

А сама продолжаю стоять у стены. Никак не могу себя заставить сесть рядом с ним. Столько чувств бурлит в сердце! И горько, и сладко одновременно от того, что он так близко.

— Садись, не стой.

— Марат! — перебиваю его резко. — нам с тобой надо серьезно поговорить.

Он кивает. Отодвигает стул и манит меня сесть рядом с ним.

— Я готов тебя выслушать.

Я сажусь рядом с ним. Нервно сплетаю пальцы.

— Наверное, мне не следовало выходить на работу в «ЭлитСтрой»! — выдыхаю сбивчиво. — Каюсь, ты был прав, а я совершила ошибку. Просто одной с ребенком так сложно… я устала бороться за наше с дочкой выживание. А это место — оно по праву осталось за мной. И нигде мне не заплатят больше, чем там…

Запинаюсь.

Горько вздыхаю.

Марат накрывает мою руку своей. И столько тепла от его ладони, что я не выдерживаю. Глаза обжигают слезы. В горел собирается противный ком. Хочу продолжать, и не могу подобрать слова. Как будто язык проглотила!

— Надя, я… — он тяжело вздыхает. — Слушай, нас с тобой сильно помяло за эти три года. Мы оба пострадали. Не надо мне ничего объяснять. И оправдываться не надо. Просто… вернись ко мне с дочкой? Мне все равно, кто является биологическим отцом Василисы. Обещаю, я буду ее любить. Без тебя в моей жизни нет никакого смысла.

Я подаюсь вперед.

— Ты! Ты ее отец! — вырывается громкое.

Марат замирает. Смотрит на меня несколько мгновений, и так много всего в его взгляде, что не передать словами. Кажется, он даже дышать перестает.

— Все, что на том скандальном видео — от начала и до конца постановка. Никогда у меня ничего не было с твоим братом! — продолжаю сбивчиво тараторить я. Волнуюсь так, что трясутся руки. — В тот день меня вызвали к нему в кабинет. Он предложил сесть на тот диван, а потом… я растерялась понимаешь?! Да, каюсь, допустила те кадры, но опомнилась, оттолкнула его и быстро выбежала из его кабинета! Я тогда уже была беременна от тебя, Марат. Задержка была неделю, тебя арестовали, я сама не своя была. Гормоны прыгали, перед глазами все плыло, от страха за тебя я спать не могла! Нас с тобой начали травить в сми, меня еще долго преследовали потом… Пришлось сменить фамилию, переехать в квартиру отчима… Не знаю, как я Ваську выносила до семи месяцев. Она раньше срока родилась, слишком сильно мне нервы трепали со всех сторон…

Мне тяжело дышать. Трудно говорить. Щеки пылают так сильно, что кажется, сейчас загорятся. Губы дрожат. Всхлипываю. Закрываю лицо руками. Как же стыдно за все, что произошло там, в том кабинете у Дамира!

Марат шумно поднимается с кровати.

— Ублюдок! — цедит яростно. Сжимает кулаки, и во взгляде так много отчаянной злости, что мне становится плохо.

Потом берет себя в руки. Подходит ко мне сзади и обнимает за плечи. Обжигает поцелуем шею.

— Вернись ко мне, Надя, — шепчет неистово. — Я хочу, чтобы вы с дочкой были рядом. Да, сейчас с деньгами туго, но я справлюсь. В конце концов, не в них счастье…

Я почему-то никак не могу взять себя в руки. Из груди рвутся всхлипы. Отчаянно сжимаю его руки своими ладонями и плачу, плачу…

— Надя… — Марат пугается. Берет со стола бутылку воды, наливает ее в пластиковый стакан, ставит передо мной на стол.

Я пытаюсь унять истерику. Жадно пью воду, пытаюсь глубоко дышать, чтобы избавиться от всхлипов.

— Посмотри на меня, пожалуйста?

Марат нависает надо мной и настойчиво сверлит взглядом.

— Я виноват перед тобой, Надя, — он говорит медленно. Слова даются ему тяжело. — Мне не стоило быть таким слепым три года назад. Я оставил тебя беременную без защиты. Я подверг опасности нашу дочь. Прости меня, если сможешь.

— Ты не виноват! — перебиваю его отчаянно. — Ты оказался в такой страшной ситуации, а я полная дура! Не поняла, что меня вызвали для того, чтобы подставить…

Он шумно выдыхает:

— Надя…

Я касаюсь пальцами щек. Понимаю, что тушь потекла, и мне надо умыться.

— Прости, мне надо в ванную…

Срываюсь с места. Бегу в ванную комнату, что за дверью, закрываюсь и тщательно отмываю глаза под струей ледяной воды. Потом стою у узкого, налепленного прямо на стену зеркала без оправы и долго смотрю на свое отражение. Макияжа больше нет, лицо припухло от слез, но кажется, отпустило.

Осторожно приоткрываю дверь. Выхожу и тут же натыкаюсь на Марата. Он резко вжимает меня в стену. Смотрит несколько мгновений в мои глаза, а потом касается губами губ.

Я снова всхлипываю. Прижимаюсь к нему так крепко, как только это возможно, чтобы не задеть больное плечо. Вдыхаю его запах с примесью горечи и табачного дыма, такой родной и близкий, и чувствую,