Мое имя Морган - Софи Китч

– Что вы имеете в виду? – спросила я. – Не отходите от меня. – И когда он не отреагировал, добавила: – Немедленно вернитесь.

Услышав это распоряжение, он развернулся и зашагал назад, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Я соскользнула с выступа и подошла ближе.

– Расскажите, – велела я.

Он снова рассмеялся, все так же невесело.

– Вы правда не понимаете?

Я не дрогнула, и внезапно выражение его лица смягчилось, став одновременно страдальческим и искренним.

– Я умею играть в шахматы, Морган. Давно умею.

Я открыла рот, подыскивая слова, хоть какие-нибудь, но не справилась с этой задачей.

– И мне никогда не приходилось «терпеть» ваше общество, об этом я мог только мечтать. Но каждый день, что я провел с вами… – он вскинул руки, будто отказываясь верить себе. – Не могу вообразить, чего мне еще могло бы захотеться. В этом-то и вся беда.

– Но на прошлой неделе в церкви вы выставили меня нечестивой! – удалось выдавить мне.

– Если вы нечестивая, значит, я проклят вместе с вами. – Он принялся расхаживать взад-вперед и тихо, быстро заговорил: – Я должен был вас отвергнуть, вы не можете не понимать этого. Нам нельзя… я не мог… ради вашего и собственного блага…

– Акколон, хватит, – велела я. Он остановился и уставился на носки своих сапог.

– Вам известно обо мне все, – продолжал он. – О моей жизни, моем будущем, моих перспективах. А вы… все то, чем вы обладаете, – ваше остроумие, ваша красота, ваш удивительный ум… – Тут он вздохнул. – Ваше положение. Да даже осмелиться вообразить, как мы… – Он наконец поднял на меня глаза. – Как я могу хотя бы помыслить о такой, как вы, не говоря уже о том, чтобы коснуться хоть пальцем?

Я ничего не ответила, подойдя к нему насколько близко, насколько это было возможно, чтобы наши тела не соприкоснулись. Потянулась в полутьму, вложив свои руки в его, и почувствовала, как сильные тонкие пальцы обвились вокруг моих, точно плющ. Его глаза мрачно поблескивали в туманном сумраке, и в трепете его век я увидела, а возможно, и почувствовала: он сдается, отказывается от всего, кроме чувства ко мне.

Короткое движение, и его тело прижалось к моему… И не стало ни нужды в расстоянии между нами, ни сомнений, ни мира за пределами пещеры, где мы стояли. Акколон опустил голову, и теплое дыхание затрепетало у меня на лице.

– Если кто-то узнает, – прошептал он, – нас обоих повесят.

Я улыбнулась, чувствуя губами его подбородок.

– Значит, повесят, – сказала я. – Либо нас повесят, либо мы сбежим.

И так легко было сказать это, так легко не бояться ни разоблачения, ни наказания и верить, что нет ничего, кроме нашей общей, настоящей и сиюминутной истины.

Акколон поцеловал меня, и, хотя вначале мы остановились было, я чувствовала улыбку у него на губах, которая сделала меня смелее. Я целовала его долго и жадно, пока неуверенность не исчезла, уступая место растущей страсти, которая обуяла нас обоих.

Так, соединившись в объятиях, прильнув друг к другу, как луна льнет к собственной тени, мы и провели все время, пока дождь не перестал шуметь над утесами Тинтагеля и небеса снова не успокоились.

Глава 14

С того дня мы пропали для мира вокруг, потерявшись друг в друге. Мы с Акколоном использовали нашу свободу, не пренебрегая ни одной возможностью, которую давал немноголюдный замок: пустая церковь стала нашим убежищем, а игра в шахматы давала повод сблизиться. Иногда мы сидели в ризнице, я – над книгами, он – рядом, подперев ладонью подбородок.

– Весь день мог бы смотреть, как ты читаешь, – говорил он, глядя на меня с любопытным, но довольным выражением лица, словно находил удовольствие в том, чтобы просто задумчиво изучать меня.

Но для меня смотреть на него означало нуждаться в нем, мою страсть подпитывала ограниченность времени, которое у нас было, и понимание, что мы никогда не сможем вернуть потраченного зря дня, потраченного зря мгновения.

«Идем со мной, – говорила я, – быстро, это не может ждать».

Держа Акколона за руку, я вела его за дверь ризницы и прочь из церкви, на вершину утеса между церковью и морем, где можно было обниматься, предаваться бесконечным поцелуям или просто смотреть ему в лицо, освещенное теплым осенним солнцем. Отгородившись церковной стеной от всего мира, мы сидели в сладко пахнущих травах, сплетя пальцы, и часами беседовали обо всем, будто язычники, говоря о нашей страсти, о пытке ожидания следующей встречи, но никогда – о том, что нас ждет в будущем.

Однако дни нашей необузданной свободы были сочтены. До Тинтагеля дошла новость о том, что войска Пендрагона возвращаются в Корнуолл. Боль разлуки удивила меня, как будто мне никогда не приходило в голову, что нас с Галлом могут разлучить. Но это произошло, быстро и без церемоний.

Я вернулась в гостиную матери с острой болью, спрятанной глубоко в груди. Скрючившись на подоконнике с прижатой к холодному стеклу ладонью, я смотрела, как Акколон внизу на ристалище с обычным мастерством сбрасывает с лошадей на землю других оруженосцев, словно они всего лишь манекены, и, спешившись, пригвождает их к земле неумолимым мечом. Я знала, что он должен чувствовать мой взгляд, но Галл держал слово и ни разу не поднял глаза на мое окно.

– Это произойдет совсем скоро, – сказала матушка своим женщинам как-то угасающим октябрьским днем. – Я слышала, очередная банда саксов угрожает нашим северным границам. Король снова выступит в поход.

Я снова сидела у окна, хотя тренировка на ристалище давно окончилась и смотреть было не на что, кроме сухих листьев цвета меди и золота, гонимых ветром по истоптанной зеленой траве, и теперь обернулась, не уверенная, что правильно все расслышала. Матушка склонилась над работой, и свет от очага создавал вокруг нее ореол.

– Очень скоро, – добавила она, как будто я задала вопрос. – Самое большее, через неделю.

Женщины закивали головами, сочувственно переговариваясь, а мне как-то странно скрутило хребет.

– Куда мы поедем? – спросила я.

– Мы останемся в Тинтагеле, – ответила она просто. – Все будет в точности как раньше.

Позже, вне себя от предвкушения, я перехватила Акколона по пути в парадный зал и завела в длинный боковой коридор, пока те, с кем он шел, отвлеклись.

– Нас увидят! – воскликнул он, когда я притянула его к себе, но это сопротивление было символическим. Мы три недели не подходили друг к другу ближе чем на двадцать футов и теперь, целуясь, утоляли голод, скопившийся за время вынужденного расставания.

– Скоро все снова будет как раньше, – задыхаясь, проговорила я. – Через несколько дней Утер пойдет в поход на север.

Его руки