Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона - Таня Драго

сил не хватает, а когда превращается, то чешуя почти вся серая, и он задыхается, и я вижу, как он уходит день за днём, и ничего не могу сделать, ничего, и я не хочу так, понимаешь, я не хочу умереть, как он, медленно и мучительно, превращаясь в серую тень самого себя.

Я взяла его за руки, сжала крепко, притянула к себе ближе и посмотрела в глаза и сказала твёрдо и спокойно, стараясь вложить в голос всю уверенность, которую только могла:

— Познакомь меня с братом.

10. Сокровище слышит дракона

Релиан замер, посмотрел на меня недоверчиво, словно не веря, что услышал правильно, и я повторила, чуть громче:

— Познакомь меня с ним, покажи, что с ним происходит, объясни всё, что знаешь, и я попробую помочь, обоим, потому что если я смогла облегчить твою боль, то, может быть, смогу и с братом что-то сделать, хотя гарантий не даю, потому что не знаю, что это за болезнь и как она работает, но попробовать стоит, правда?

Релиан повёл меня по коридорам дворца, широким и высоким, отделанным мрамором и золотом, но при этом таким тихим, что каждый шаг отдавался гулким эхом, и я невольно пыталась ступать тише, словно боялась нарушить какую-то незримую границу, отделяющую это крыло от остального дворца.

Прислуга, встречавшаяся нам по пути, расступалась молча, кланялась низко и быстро, не поднимая глаз, и двигалась на цыпочках, словно здесь действовал какой-то негласный запрет на громкие звуки и резкие движения. И я поняла, что мы приближаемся к покоям умирающего, потому что только рядом со смертью люди ходят так осторожно и говорят так тихо, будто боятся потревожить того, кто уже балансирует на грани между жизнью и небытием.

Мы остановились у массивной двери из тёмного дерева, украшенной резьбой, изображающей драконов в полёте, и двое стражников, стоявших по обе стороны, кивнули Релиану, не задавая вопросов, хотя на меня посмотрели с любопытством и лёгким удивлением.

Релиан толкнул дверь, она открылась бесшумно, несмотря на внушительные размеры, и мы вошли внутрь, и меня сразу накрыло тяжёлым, спёртым воздухом, пропитанным запахом болезни, лекарств и чего-то ещё — сладковатого, почти приторного, который я узнала сразу, потому что за годы работы в больнице сталкивалась с ним не раз, и это был запах надвигающейся смерти, когда организм уже не справляется и начинает медленно разрушаться изнутри.

Спальня была огромной, с высокими потолками и широкими окнами, завешанными тяжёлыми бархатными шторами тёмно-бордового цвета, пропускавшими лишь узкие полоски света, и в комнате царил полумрак, приглушённый и тягостный, усиливавший ощущение безнадёжности. Посреди комнаты стояла широкая кровать под балдахином, и на ней лежал человек — худой до изможденности, с запавшими щеками и бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую проступали вены и что-то ещё, серое и неживое, напоминающее чешую, покрывшую шею, руки и часть груди, видимую из-под расстёгнутого ворота ночной рубашки.

Светлые волосы прилипли ко лбу от пота, дыхание было частым и неровным, грудь вздымалась с усилием, словно каждый вдох давался с трудом, и время от времени он стонал тихо, сжимая простыни в кулаках, мечась из стороны в сторону, пытаясь найти позу, в которой боль была бы хоть немного меньше.

Рядом с кроватью сидела женщина средних лет, красивая, несмотря на седые волосы и красные от слёз глаза, одетая в простое тёмное платье, и она держала руку больного, гладила её нежно и осторожно, словно боялась причинить боль, и шептала что-то успокаивающее, тихое и монотонное. Королева. Мать Релиана и того, кто лежал на кровати, и в её движениях, в том, как она наклонялась к сыну, как смотрела на него, читалось такое отчаяние и такая любовь, что сердце сжалось. Видеть страдания матери, теряющей ребёнка, всегда невыносимо, даже для врача с многолетним стажем.

Релиан подошёл тихо, коснулся плеча матери, и она вздрогнула, подняла голову, посмотрела на него, и в глазах мелькнула надежда, слабая и неуверенная, но живая, и она перевела взгляд на меня, оценивая быстро и внимательно, словно пыталась понять, кто я такая и зачем пришла, и я выдержала этот взгляд, не отводя глаз, потому что знала — если хочу помочь, то должна показать уверенность, даже если внутри всё дрожит от сомнений и страха облажаться.

— Мама, я привёл лекаря, — произнёс Релиан тихо, и голос его звучал осторожно, словно он боялся, что мать не поверит или откажет.

Королева кивнула медленно, не отпуская руки сына.

Старший принц открыл глаза медленно, с усилием, словно веки весили тонну, повернул голову в нашу сторону, и я увидела, что глаза у него такие же, как у Релиана — зелёные, красивые, но затуманенные болью и усталостью, и в них читалось понимание того, что время уходит, что дней осталось мало, и он это знает и принимает, но не готов сдаться без боя.

Неожиданно он улыбнулся, слабо, но искренне.

— Кто это тут? — спросил он хрипло.

Он посмотрел на брата, улыбка стала шире, и добавил тише, но с лёгкой насмешкой:

— Релиан, Релиан привёл ко мне своё сокровище.

Потом перевёл взгляд на меня, и в глазах его мелькнуло что-то озорное, почти мальчишеское, и он произнёс, чуть громче:

— Сокровище, ты прекрасна.

Я моргнула, не ожидая такого приветствия, и почувствовала, как щёки вспыхнули, потому что комплименты от умирающего принца в полумраке спальни, пропахшей болезнью, были последним, что я ожидала услышать.

Я подошла быстро, опустилась на колени у кровати, стараясь не задеть его, и сказала твёрдо, глядя на королеву:

— Я могу попытаться помочь.

Королева посмотрела на меня с изумлением, и в глазах её мелькнул скептицизм, потому что за годы она, наверное, видела десятки лекарей, обещавших помочь.

— Это невозможно, дитя.

Старший принц открыл глаза, посмотрел на мать, потом на меня, и засмеялся слабо:

— О, мама, я читал о синеволосых целителях, всё возможно.

Он сделал паузу, дыхание сбилось, и пришлось подождать, пока он переведёт дух:

— Было, ещё месяц назад, а сейчас возможно сделать легче.

Он протянул руку мне, и я увидела, как она дрожит, худая и покрытая серыми пятнами чешуи, проступающей сквозь кожу.

Я взяла руку старшего принца осторожно, стараясь не сжимать слишком сильно, потому что кости под кожей казались хрупкими, словно высушенные ветки дерева, которые вот-вот треснут от малейшего нажима. Кожа была горячей, сухой, шершавой там, где проступала чешуя. Это ощущение — человеческая плоть, превращающаяся во что-то чужеродное и неживое — вызывало мурашки по спине и желание одёрнуть руку, но