Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона - Таня Драго

9. С корабля — в башню

Я обернулась — Релиан стоял у штурвала, лицо каменное, глаза тёмные, почти чёрные, и я поняла, что он слышал разговор, слышал всё, что говорил Тайрон. Тайрон вздрогнул — едва заметно, но я видела, как напряглись плечи, как сжались пальцы на трубке, — и пошёл к Релиану неохотно, медленно, словно на казнь. Я стояла у борта, держа заколку, и слышала обрывки разговора — Релиан говорил тихо, но голос резал, каждое слово звучало как удар:

— Наследие матери. Всё. Этого достаточно, чтобы уважать этот дар.

Тайрон попытался возразить, открыл рот, но Релиан перебил его, и голос стал ещё жёстче:

— Если ты — мой будущий родственник, веди себя соответственно.

Сделал паузу, и следующие слова прозвучали как ледяной душ для зарвавшихся подданных:

— И больше не подходи к Индаре. Не хочу, чтобы мой лекарь слышал от тебя такое.

Голос не терпел возражений — это был приказ, жёсткий, безапелляционный, и Тайрон побледнел, кивнул резко, развернулся и ушёл.

Релиан не обернулся, не посмотрел на меня, продолжал стоять у штурвала, глядя на море, и я понимала, что он защитил меня — публично, при команде, поставил на место человека, который был близок к его семье.

Мой лекарь.

Он так сказал. Мой лекарь. Ага, который пока лечил только одного матроса, да и то упал в обморок. Прелесть. Но Релиан защищает. Это приятно. Даже если защищает меня как полезное приобретение, неожиданно найденное где-то вроде свалки.

Поздно вечером я сидела в каюте, рассматривая заколку при свете свечи — пламя трепетало от сквозняка, бросало тени на серебро, и гравировка ожила, словно цветок распускался прямо на металле, лепестки тонкие, изящные, переплетались с волнами так искусно, что казалось, будто мастер вложил в работу не просто умение, а душу. Стук в дверь — негромкий, вежливый, такой интеллигентный, что я сразу поняла: это не Релиан, он стучал бы как в операционную перед срочной ампутацией.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошёл Валейр, улыбаясь мягко, почти застенчиво, как человек, который сейчас предложит чаю с печеньем и поговорить о погоде:

— Не спите?

Я покачала головой, положила заколку на стол и подумала, что вопрос идиотский, потому что свеча горит, я сижу с открытыми глазами, но воспитание не позволило сказать это вслух:

— Не могу уснуть. Много мыслей.

А именно: почему я оказалась в теле девушки, которая, видимо, так и не раскрыла свой дар, а у меня с полпинка получилось? Куда она исчезла и придет ли назад? А то мне начинает нравиться тело без артрита и морщин. Ну да, я же девочка. Хоть и весьма необычная в этом мире.

Валейр прошёл внутрь, сел на стул напротив — изящно, плавно, как герой исторической драмы, — посмотрел на заколку и произнёс с лёгким любопытством:

— Красивая. Подарок?

Я кивнула и рассказала коротко про матроса, про его благодарность, про то, как он отдал наследие матери, и Валейр слушал внимательно, кивая время от времени, что-то вроде идеального собеседника из учебника по психологии, и когда я закончила, произнёс тихо:

— Хороший человек. Вы помогли ему.

Помолчал, разглядывая заколку с таким видом, будто оценивал её на аукционе, потом добавил серьёзно, и голос стал тише, теплее:

— Хотел поблагодарить. За брата.

Посмотрел на меня, и в глазах было что-то искреннее, открытое, прямо-таки святое, и я подумала, что если бы мы были в больнице, я бы сейчас насторожилась, потому что родственники с такими глазами обычно заканчивали фразой: «Но почему вы не спасли его раньше?»

— Ему лучше с вами, — продолжил Валейр, и голос звучал так проникновенно, что я чуть не поверила. — Видно по нему.

Я промолчала, не зная, что ответить, потому что Релиан действительно выглядел лучше — ходил увереннее, боль в глазах появлялась реже, и даже голос звучал сильнее, но я не была уверена, что это моя заслуга, может, просто удачный день, может, у него ремиссия, а может, он просто хорошо притворяется. Валейр вздохнул, и тут началось самое интересное, потому что он провёл рукой по волосам — жест усталый, обеспокоенный, явно отрепетированный перед зеркалом, — и произнёс осторожно:

— Но не берите на себя слишком много ответственности.

О, вот оно. Сейчас начнётся.

Я нахмурилась, изобразила на лице искреннее непонимание:

— Что вы имеете в виду?

Валейр вздохнул ещё раз, на этот раз глубже, будто готовился сообщить мне о неизлечимой болезни у любимой кошки:

— Болезнь Релиана тяжёлая. Смертельная. Не вылечена ни разу за всю историю нашего народа, сколько лекарей ни пытались — никто не смог даже замедлить её.

Сделал паузу, посмотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас упаду в обморок или зарыдаю, но я сидела молча, потому что за двадцать лет практики научилась не показывать эмоций, когда родственники сообщают тебе, что «доктор Петров говорил совсем другое».

— С вами брату легче, — продолжил Валейр, и голос стал ещё мягче, почти нежным. — Но это не значит, что вы можете его вылечить.

Спасибо, Валейр.

Очень мотивирующая речь.

Слова повисли в воздухе тяжело, давяще, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось, потому что он прав — я облегчаю симптомы, снимаю боль, но не лечу, не устраняю причину, и если болезнь действительно смертельная, то рано или поздно она победит, как бы я ни старалась, и тогда меня точно сожгут, утопят или ещё что-нибудь придумают креативное.

Валейр встал, подошёл к двери, обернулся и улыбнулся снова — мягко, заботливо, прямо Мать Тереза в мужском обличье:

— Просто хотел предупредить. Не хочу, чтобы вы винили себя, если что-то пойдёт не так.

Ага. Не хочешь, чтобы я винила себя.

— Если что нужно, обращайтесь, — добавил он, открывая дверь. — Всегда рад помочь.

Вышел, закрыл дверь тихо, аккуратно, как закрывают дверь после посещения покойника, и я осталась одна, глядя на заколку, которая лежала на столе и отбрасывала длинные тени на деревянную поверхность.

Как странно.

Он вроде бы хочет хорошего.

Говорит правильные вещи. Заботится о брате.

Но холодок внутри от него. Не верю ему. Совсем.

Это было как с пациентами, которые приходят в кабинет и говорят: «Доктор, я всё сделал, как вы сказали», а ты смотришь на анализы и видишь, что человек либо врёт, либо под «всё» понимает «ничего, но с энтузиазмом». Улыбается, смотрит в глаза, клянётся здоровьем бабушки, но врёт — видно по мелочам, по взгляду, по тому, как напряжены плечи.

Вот и Валейр такой же — улыбается, а глаза холодные.

Утро встретило нас туманом, серым и