Пленница судьбы - Элиан Вайс

которое никогда не гасло полностью — сегодня были другими. В них не было вчерашней ранящей уязвимости, которую она заметила в момент его слома, когда он признался в своем проклятии. Но и привычной ледяной маски — непроницаемой, застывшей, как замерзшее озеро, — больше не было.

Что-то среднее. Что-то живое. Настоящее. Его взгляд блуждал по ее лицу — по линии бровей, по скулам, по припухшим со сна губам, — и в этом взгляде читалось странное, почти голодное изумление. Словно он не мог насытиться тем, что видел. Словно пытался запомнить каждую черточку, каждую родинку, каждую ресничку.

— Сколько времени? — спросила Ария, и ее собственный голос прозвучал неожиданно хрипло, низко, с той особенной интимной вибрацией, какая бывает только спросонья. Она прокашлялась, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец.

— Раннее утро, — ответил он, и от звука его голоса — низкого, с легкой хрипотцой, обволакивающего, словно расплавленный шоколад — по ее телу пробежала дрожь. Его пальцы тем временем скользнули по ее щеке — медленно, почти невесомо, — убирая прядь волос, которая во сне упала на лицо. Кончики пальцев, коснувшись ее кожи, задержались на долю секунды дольше необходимого. — Еще никто не проснулся. Даже слуги.

В его словах было обещание. Или предупреждение. Или и то, и другое сразу. У них есть время. Украденное у всего мира, у его обязанностей, у ее страхов, у бесконечных интриг дворца. Время, принадлежащее только им двоим.

— Ты не спишь? — спросила она, хотя ответ уже знала. Просто чтобы услышать его голос. Просто чтобы продлить этот момент, растянуть его, как ириску, до бесконечности.

— Не могу, — сказал он просто, без обычной высокомерной бравады, без показного холода. Его пальцы, оставив ее щеку, переместились на плечо, рисуя ленивые узоры на коже — круги, спирали, линии, — и каждое прикосновение было искрой, разжигавшей тепло внизу ее живота. — Привык просыпаться с рассветом. Дисциплина, въевшаяся в кровь за столетия. И потом… — он замолчал на полуслове, и Ария почувствовала, как его магия всколыхнулась, пульсируя в такт ускорившемуся сердцу. Через их связь просочилась эмоция — сложная, многогранная, колючая. Страх, смешанный с надеждой. Желание, переплетенное с недоверием. — Я боялся, что ты исчезнешь, если я закрою глаза.

Эти слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Тяжело. Глухо. С далеко разлетающимися кругами на воде. Ария моргнула, переваривая услышанное. Темный король, существо, наводившее ужас на целые королевства, признавался — пусть и вскользь, пусть и прикрывшись маской кривой усмешки — в своем страхе. В страхе потерять ее. Не пленницу. Не инкубатор для наследника. Ее.

— Куда я денусь? — усмехнулась Ария, пытаясь скрыть за этой усмешкой бурю, поднявшуюся в душе. Но усмешка не получилась колкой. Вышла печальной, пропитанной горечью их общего положения. — Прикована магией, заперта во дворце, на ноге — твой знак собственности.

Он опустил взгляд, следуя за ее словами. Туда, где на изящной щиколотке, выглядывавшей из-под смятой простыни, поблескивала в утреннем свете тонкая золотая цепочка. Крошечный дракончик — символ его власти, его метка, его клеймо — ловил лучи солнца своей чешуей и переливался всеми оттенками пламени.

— Ты могла снять ее, — сказал он тихо, и в его голосе проскользнула интонация, которую Ария никогда раньше не слышала. Неуверенность. — Замок не магический. Простая механика. Я нарочно сделал так. Чтобы у тебя был выбор.

— Знала бы — сняла, — фыркнула Ария, скрестив руки на груди и вздернув подбородок. В ее голосе звенел вызов, но глаза… глаза предательски блестели. И они оба знали, что это неправда.

Она не сняла браслет. Не потому, что забыла. Не потому, что не умела обращаться с простыми замка́ми — механика, лишенная магии, поддалась бы ей за секунду. Она не сняла его, потому что… привыкла. Сроднилась с его тяжестью на ноге, с его прохладным прикосновением к коже. Потому что этот браслет, как бы ни было горько это признавать, стал частью ее. Напоминанием о том, что она больше не принадлежит только себе. Что есть некто — или нечто, — связывающее ее с этим дворцом, с этим королевством, с этим мужчиной. Она ненавидела эту мысль и в то же время цеплялась за нее, как за якорь в бушующем море.

Даркейн резко сел на кровати, одним плавным, хищным движением оторвавшись от подушек. И сразу же Ария почувствовала, как холодный утренний воздух коснулся ее обнаженного тела — скользнул по плечам, по груди, по животу. Его тепло ушло вместе с ним, оставив после себя зябкую пустоту. Она невольно поежилась, инстинктивно натягивая простыню до самого подбородка, прячась в кокон из шелка и льна.

— Не двигайся, — сказал он, поднимаясь с кровати. В его голосе не было приказа. Скорее, просьба. Или даже мольба.

— Куда ты? — Ария приподнялась на локтях, следя за ним взглядом. Тревога кольнула сердце ледяной иглой. Неужели он снова уйдет? Снова закроется в своей башне, отгородится стеной холода и молчания?

— Скоро узнаешь.

Он вышел из комнаты — абсолютно голый, не стесняясь своей наготы, и Ария смотрела ему вслед, затаив дыхание. Чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к щекам. Даркейн двигался с той естественной, животной грацией, которая была свойственна ему всегда, — грацией хищника, знающего свою силу. Его спина — широкая, мускулистая, сужающаяся к талии — была испещрена шрамами. Старыми, белыми, уже почти стершимися от времени — память о битвах давно минувших веков. И свежими, розовыми, еще не зажившими до конца — теми, что оставила она прошлой ночью, в порыве страсти впиваясь ногтями в его кожу, оставляя на ней свои метки в ответ на его метки на ее душе. Она вспомнила, как проводила пальцами по этим шрамам там, куда не мог дотянуться взглядом, — по лопаткам, по пояснице, — и память тела отозвалась теплой, тянущей волной внизу живота. Кончики пальцев закололо от желания снова прикоснуться.

Он вернулся через несколько минут — бесшумно, как тень, — с большим серебряным подносом в руках. От подноса поднимался пар, и по комнате поплыли запахи — такие земные, такие уютные, что у Арии перехватило дыхание. Свежеиспеченный хлеб, с хрустящей золотистой корочкой, истекающий горячим маслом. Мед — янтарный, прозрачный, застывший причудливыми наплывами на краях глиняной плошки. Бекон, жарящийся до хруста, с темными подпалинами по краям. Яйца — глазунья с все еще жидкими, переливающимися желтками. Фрукты — спелые персики с бархатистой кожицей, виноград, присыпанный серебристым налетом, ломтики алого арбуза. Еды было так много, что хватило бы на троих, а то и на четверых. А на краю подноса, исходя паром, стоял