Пленница судьбы - Элиан Вайс

Он замер. Даже магия вокруг него, казалось, перестала клубиться, став вязкой. Повисла звенящая тишина.

— Что ты сказала?

— Ты прекрасно слышал, — она резко села в постели, подтянув колени к груди в инстинктивном защитном жесте, но взгляда не отвела. Ее подбородок был гордо вздернут. — Почему я? В королевстве сотни, тысячи девушек с подходящей кровью, готовых на все. Ты мог выбрать любую — послушную, покорную, которая бы молилась на тебя и была благодарна за каждый плевок. Но ты выбрал меня. Ту, что огрызается, как дикий волчонок. Ту, что не боится твоего гнева. Ту, что смотрит тебе в глаза, даже когда ты рычишь мне «раздеться».

— Ты действительно хочешь знать, почему именно ты? — Даркейн медленно, по-птичьи наклонил голову набок, и в бездне его глаз мелькнуло что-то новое. Изумление? Или, быть может, невольное, глубоко запрятанное уважение? — Неужели ты думаешь, что я выбирал тебя по списку, как выбирают кобылу на случной конюшне?

— А разве это было не так? — ее голос сочился ядом.

— Нет, — он резко, как хищник в броске, подался вперед. Его лицо, пересеченное тонкими шрамами, оказалось в опасной близости от нее. Она чувствовала его горячее дыхание на своих губах, ощущала запах пепла, грозы и мускуса, и его магию, что тянулась к ней невидимыми щупальцами, словно тысячи ласковых, но настойчивых рук. — Ты оказалась единственной. Единственной на всем этом проклятом континенте, чья кровь подошла. Не сотни, Ария. Не десятки. Ты — одна. Ты — не выбор, который я сделал, перебирая варианты. Ты — неизбежность, предначертанная звездами и химией крови.

Ария моргнула. Внутри что-то гулко рухнуло. Это меняло всё.

— Ты врешь, — прошептала она, но в голосе уже не было прежней стали.

— Я никогда тебе не врал, — и это была чистая правда. Он мог умалчивать, но не лгать. Он коснулся ее щеки кончиками пальцев, и Ария вздрогнула всем телом от этого электрического разряда. Прикосновение было слишком долгим, слишком долгожданным, слишком выворачивающим душу. — Твоя кровь уникальна. В ней заключена спящая, но невероятно мощная магия древних. Только твое тело может выносить наследника, который не умрет в первые секунды жизни от переизбытка темной силы. Только ты.

— Моя магия? — Ария дернулась, как от пощечины. — Ты бредишь. У меня нет магии. Меня проверяли с детства.

— Есть, — он не отпускал ее, не позволял отвернуться, гипнотизируя взглядом. — Ты — последний потомок рода, чей дар спал веками, ожидая достойного импульса. И он проснулся. Проснулся в ту самую ночь, когда я впервые коснулся тебя по-настоящему. Ты чувствуешь меня на расстоянии не из-за моей силы, а потому что твоя магия тянется ко мне, как к своей паре. Ты чувствуешь мою ярость, мою боль, мой голод — потому что мы связаны. На равных.

Ария смотрела на него, не веря ни единому слову, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, там, где пульсировал чужеродный узел энергии, она знала: он говорит правду. Этой правдой был пропитан сам воздух вокруг.

— Зачем? — хрипло спросила она. — Зачем ты сказал мне это сейчас? Тебе было в тысячу раз выгоднее, чтобы я считала себя просто сосудом, инкубатором без воли и права голоса.

— Потому что ты спросила, — ответил он просто, и в этой простоте было величие. — И потому что я смертельно устал врать. Тебе.

— Мне? — Ария нервно усмехнулась, и в усмешке этой не было ни грамма веселья, только горечь. — Ты никогда не был честен со мной. Между нами только приказы и насилие.

— Был, — его пальцы скользнули ниже, от щеки к шее, прочертили линию по трепещущей жилке, спустились на ключицу, задержались у глубокого выреза рубашки. — Каждый чертов раз, когда я брал тебя, я был с тобой предельно честен. Я не обещал тебе нежности, не пел дифирамбы. Я не говорил, что это будет легко и приятно. Я брал то, что принадлежит мне по праву магии, но и ты взамен, сама того не осознавая, брала то, что принадлежит тебе.

— И что же, по-твоему, принадлежит мне? — прошептала она, чувствуя, как подушечки его пальцев обжигают кожу, оставляя невидимые метки.

— Моя магия, — ответил он, наклоняясь к ее губам так близко, что их дыхание смешалось. — Моя первобытная страсть, которую я не испытывал ни к кому. Мое всепоглощающее одиночество. Все, что ты чувствуешь через эту связь — это я. Настоящий я. Без королевских масок, без тяжести шипастой короны, без ледяного этикета. Ты видишь меня голым, Ария. И я не про одежду.

— И кто же ты, Даркейн? — спросила она, и это был удар ниже пояса.

Она произнесла его имя. Впервые за все время она назвала его по имени, отбросив титулы, отбросив страх и формальности. Никто не смел. Для всего мира он был «Темным Королем», «Ваше Темнейшество», «Властелин Пепла». Даже заклятые враги в лицо ему сыпали эпитетами, но не смели фамильярничать.

Имя, произнесенное ее губами, прозвучало как заклинание. В этих трех слогах была интимность, от которой его темная магия вспыхнула вокруг их тел багряным заревом, настоящим северным сиянием, а глаза загорелись так ярко, что отблески легли на стены.

— Ты не должна была, — выдохнул он, и голос его был хриплым, с надрывом, словно ему перебили гортань.

— Я спросила, — она не отступила, не спряталась. — Так кто же ты без своих масок, Даркейн?

Он не ответил словами. Вместо этого он атаковал. Не поцеловал — именно набросился, как дикий зверь, которого слишком долго морили голодом в железной клетке. Его губы врезались в ее, это было грубо, собственнически, до хруста, до металлического привкуса крови на языке. Это был не поцелуй, а клеймение. Ария ответила тем же с яростью, рожденной тремя днями воздержания. Она запустила пальцы в его жесткие волосы и сжала их в кулак, причиняя боль в ответ, кусая в ответ его нижнюю губу, чувствуя, как солоноватая влага заполняет рот.

— Ты хотела знать правду? — прорычал он утробно, отрываясь от ее рта. Его зрачки затопили всю радужку. Одним движением он разорвал на ней рубашку, и треск дорогого шелка прозвучал как выстрел. — Так получай. Всю. Без прикрас.

Ткань жалкими лоскутами упала на простыни. Она осталась обнаженной под его взглядом, который обжигал сильнее открытого пламени. Она не стала прикрываться. Она тоже хотела. Три дня самоистязания превратили банальное желание в нечеловеческий голод, в первобытную, иссушающую жажду, которую нельзя было утолить ничем, кроме него.

— Покажи