Пленница судьбы - Элиан Вайс

мне эту свою правду, — потребовала она, выгибаясь ему навстречу, впиваясь ногтями в его спину, сдирая с него тяжелую ткань камзола и рубашки. — Всю. Абсолютно всю. Без твоей королевской цензуры.

Он засмеялся. Это был низкий, гортанный, вибрирующий смех, который волной прошел по ее позвоночнику и отозвался сладкой судорогой в мышцах.

— Ты пожалеешь, маленькая глупая королева, — пообещал он, стаскивая с бедер остатки одежды.

— Пожалею, — согласилась она, обхватывая его мощные бедра своими ногами и притягивая к себе, чувствуя жар его естества. — Но не сейчас. Сейчас — заткнись и иди ко мне.

Он вошел в нее резко, одним глубоким, яростным толчком — без прелюдий, без подготовительных ласк, заполнив ее до самого предела, до легкой боли, граничащей с эйфорией. И Ария закричала. Это был крик не боли, а оглушительного облегчения. Как полно. Как анатомически правильно. Три дня агонизирующей пустоты закончились одним этим движением.

Он двигался жестко, яростно, первобытно, как будто хотел трахать саму ее душу, наказать за эти три дня молчания и гордыни. Каждый мощный толчок отдавался электрическим импульсом в позвоночнике, уходил в затылок, заставлял поджиматься пальцы на ногах. Ария кричала в голос, не сдерживаясь, не заботясь о страже за дверью и о репутации. Весь мир сузился до их сплетенных тел.

— Сильнее, — потребовала она, и он подчинился с рыком, переходя на животный темп. Кровать затрещала под ними, не выдерживая напора, подушки разлетелись в стороны, балдахин угрожающе закачался. Ария вцепилась в деревянную спинку кровати, чтобы не слететь на пол, и чувствовала, как каждое его резкое движение заставляет реальность меркнуть, превращая ее в чистый сгусток ощущений.

— Смотри на меня, — приказал он, схватив ее за подбородок.

Ария подняла затуманенные страстью глаза и посмотрела в его лицо. В алых провалах его зрачков она видела не только похоть, не только желание обладать. Там, на темном дне, плескалась вселенская боль. Там пряталось бесконечное, ледяное одиночество. И там была иссушающая тоска по чему-то, чему он даже не мог дать названия.

Не понимая, что делает, она потянулась к нему не телом, а магией — тем самым даром, что проснулся в ту ночь. И почувствовала. Её сознание провалилось в его, и видения хлынули потоком, смывая реальность спальни.

Вспышка. Маленький мальчик пяти лет, не старше. У него копна светлых волос и огромные, совсем не детские алые глаза, которые еще не горят адским пламенем, а лишь тлеют, как угольки в затухающем костре — в них плещется страх. Он сидит в углу огромной, холодной комнаты, обхватив руками острые коленки. Одежда на нем богатая — расшитый серебром бархат, — но она измазана грязью и чужой кровью. Не его. Кровью тех, кто приходил убить его сегодня ночью. «Никто не придет, — шепчет мальчик пересохшими губами, раскачиваясь из стороны в сторону. — Никто никогда не придет». Дверь открывается, и входит высокий мужчина с клубящейся черной магией. Мальчик поднимает голову, в глазах вспыхивает отчаянная надежда. «Отец!» Голос ломается в детском дисканте. Мужчина смотрит на него с брезгливым равнодушием: «Ты жив. Жаль. Я надеялся, что твои враги избавят меня от необходимости иметь дело с таким жалким наследником». Он поворачивается и уходит, и мальчик остается один. Снова. Всегда один.

Вспышка. Юноша пятнадцати лет стоит на коленях в тронном зале — том самом, где Арию когда-то раздели догола перед толпой придворных. Он держит спину прямо, хотя из лопатки торчит обломок стрелы, и кровь, черная в полумраке, течет по рубашке. «Ты убил своего отца», — рычит старый король с трона. «Он приказал моим братьям зарезать меня во сне, — отвечает юноша спокойно, и голос его не дрожит. — Я лишь защищал свою жизнь. Это была самооборона». — «Ты убил короля, щенок!» — магия старика, гнилая и черная, клубится в воздухе. «За это полагается смерть». — «Тогда казните, — юноша смотрит прямо в глаза старику. — Но знайте: я был единственным, кто был верен вам. До самого конца». Старик медлит, а потом скалится в подобии улыбки: «Ты полезнее живым. Будешь моим цепным псом. Будешь убивать тех, на кого я укажу. А когда я сдохну — сядешь на трон. Но не потому, что достоин. А потому что мои сыновья — никчемные идиоты». Юноша склоняет голову в знак согласия, но Ария видит его глаза — он не согласен. Он просто выживает. Как всегда.

Вспышка. Даркейну двадцать. Он возвышается над иссохшим телом старика-короля, из которого черная магия выпила все соки, оставив мумию. «Я свободен», — произносит он в пустоту огромного зала. Но нет. В глазах его нет радости. Только вселенская, бесконечная усталость зверя, загнанного стаей. Он садится на неудобный, шипастый трон и смотрит в темноту. И Ария понимает правду: он никогда не был свободен. Он всегда был один в своей клетке. Сначала — в детской, где его не любили. Потом — в роли палача при старом короле. Теперь — здесь, с короной, которую он не просил, но не может сбросить. Всегда. Один.

Ария вынырнула из этого омута с криком, жадно хватая ртом воздух. Она лежала, мокрая от пота и слез, которые текли по вискам в волосы, а Даркейн всё еще был сверху, всё еще внутри нее. Но теперь он двигался иначе — медленнее, глубже, почти задумчиво, почти нежно.

— Ты видела, — сказал он безэмоционально, не спрашивая. — Ты не должна была лезть туда. Я не хотел вываливать это на тебя…

— Ты был один, — прошептала Ария, перебивая его. Слезы душили ее. — Всю свою жизнь. Никто не любил тебя. Никто не хотел прижать к себе просто так. Никто не смотрел на тебя как на человека, как на живого мальчика, достойного ласки.

Он замер, нависая над ней каменным изваянием. Его глаза, горевшие алым, вдруг стали темными, почти черными, и в них плеснулся ужас от того, что его увидели настоящим.

— Не надо, — его голос дрогнул, превратившись в хриплый шепот, полный непривычной мольбы. — Не жалей меня. Я этого не заслужил. Я чудовище.

— Это не жалость, — Ария подняла руку, которая казалась свинцовой от усталости, и коснулась его щеки. Пальцы заметно дрожали, но она не убрала их. — Я не жалею тебя. Я наконец-то поняла. Теперь мне кристально ясно, почему ты такой.

— Какой? — он задержал дыхание.

— Одинокий, — она провела кончиками пальцев по его высоким скулам, по линии губ, по квадратному подбородку. — Злой. Чудовищно жестокий. Ты просто не знаешь другого. Тебя с пеленок учили, что мир — это арена для смертельной битвы. Что слабых убивают. Что доверять нельзя никому. Ты впитал