Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Я не спросила.

Я смотрела, как он завязывает узел — аккуратный, тугой, почти хирургический.

— Не двигай рукой три дня, — сказал он. — Проклятие забирает много сил. Твоя магия ослабнет. Ты будешь чувствовать слабость. Но это пройдёт.

— Ты уверен?

— Нет, — сказал он честно. — Но я надеюсь.

Он поднял на меня глаза.

В них не было пустоты. Не было тьмы. Не было той ледяной маски, которую он носил все эти дни.

Была усталость. Была боль. Было что-то ещё — тёплое, живое, что он пытался спрятать, но не мог.

— Зачем ты это сделала? — спросил он.

— Хотела тебе навредить, — ответила я. — Немного. Чтобы ты знал, что я не сдалась.

— Я знал, — сказал он. — Ты не сдашься никогда. Это я в тебе и люблю. И боюсь.

Он сказал «люблю».

Не любовь в прошедшем времени. Не любовь как надежду на будущее.

Люблю.

В настоящем.

Я смотрела на него, и моё сердце билось где-то в горле.

— Ты не можешь меня любить, — сказала я. — Ты меня не знаешь.

— Я знаю достаточно, — ответил он. — Я знаю, что ты умная. Я знаю, что ты смелая. Я знаю, что ты добрая — даже когда пытаешься быть злой. Я знаю, что ты плачешь по ночам, когда думаешь, что никто не слышит. Я знаю, что ты любишь сладкое и ненавидишь ложь. Я знаю, что ты боишься волков, но не признаёшься в этом. Я знаю, что ты сильнее, чем думаешь. И красивее, чем тебе кажется.

Я не знала, что сказать.

Никто никогда не говорил мне таких слов. Ни отец, ни мать, ни сёстры, ни друзья — которых у меня, по правде говоря, почти не было.

Я выросла в мире, где слова были оружием. Где комплименты были тактикой. Где «я тебя люблю» означало «ты мне нужна для чего-то».

Но Николас говорил это так, будто не ждал ничего в ответ.

Будто просто хотел, чтобы я знала.

—

— Ложись, — сказал он, помогая мне лечь на подушку. — Тебе нужно отдохнуть.

— А ты?

— Я посижу рядом.

— Ты должен ехать на границу.

— Граница подождёт, — сказал он. — А ты — нет.

Он сел в кресло у кровати — то самое, в котором я читала книгу час назад — и закрыл глаза.

Он не спал. Я видела по его дыханию — оно было слишком ровным для сна. Он просто сидел рядом, на страже, как верный пёс.

Или как человек, который боится, что если он уйдёт, то больше никогда не увидит меня живой.

Я смотрела на него из-под полуприкрытых век и думала.

Он боялся потерять меня.

Не жертву. Не инструмент для снятия проклятия. Не пешку в своей игре.

Меня.

Азалию.

Девушку с болотными глазами и родинкой у носа, которая пыталась навредить ему и поранилась сама.

Я чувствовала биение его сердца — через комнату, через тишину, через проклятие, которое висело между нами. Оно было быстрым. Неровным. Испуганным.

Он боялся.

Не проклятия. Не смерти. Не того, что любовь не спасёт его.

Он боялся, что я умру.

И это изменило что-то во мне.

Не любовь. Пока нет. Но трещина в ледяной стене, которую я выстроила вокруг своего сердца, стала чуть шире.

Я закрыла глаза и позволила себе уснуть под звук его дыхания.

—

Проснулась я ночью.

Комната была тёмной — свечи догорели, камин почти погас. Кольцо на моём пальце больше не горело — оно было тёплым, живым, но спокойным.

Николас сидел в кресле, но не спал.

Он смотрел на меня.

— Ты всё ещё здесь, — сказала я.

— Я всё ещё здесь, — подтвердил он.

— Ты должен поесть.

— Я не голоден.

— Ты никогда не голоден. Это проклятие.

— Это привычка.

— Плохая привычка.

Он усмехнулся.

— Ты учишь меня жить, графиня?

— Кто-то должен, — ответила я. — Ты сам не справляешься.

Он смотрел на меня долгим, странным взглядом.

— Знаешь, — сказал он, — когда я увидел твой портрет, я подумал: «Эта женщина меня убьёт». Не проклятие. Не тень. Она. Сама. Своими руками, своим умом, своей волей.

— И ты испугался?

— Я обрадовался, — сказал он. — Потому что умирать от твоих рук — это была бы хорошая смерть.

Я не знала, что ответить.

Поэтому я не ответила ничего.

Повернулась на бок, спиной к нему, и закрыла глаза.

Но я не спала.

Я слышала, как он дышит. Как кресло скрипит под его весом. Как ветер воет за окном.

И думала о том, что он сказал.

«Эта женщина меня убьёт».

Он не боялся этого.

Он хотел этого.

Потому что смерть от моих рук была бы для него избавлением. Освобождением. Последним актом любви, которую он не смел назвать своими именами.

А что, если я не хочу быть его палачом?

Что, если я хочу быть чем-то другим?

Я не знала ответа.

Но я знала, что завтра утром я проснусь и попрошу его рассказать мне ещё.

О себе.

О своей жизни.

О своей любви.

Потому что я должна была понять.

Не ради него. Ради себя.

Я должна была понять, смогу ли я когда-нибудь полюбить этого человека.

Или он останется для меня чужим до самого конца.

Утром я проснулась одна.

Кольцо на моей руке было тёплым, но спокойным — как спящий зверь, который насытился и теперь отдыхает. Перевязка была чистой — Николас сменил её ночью, пока я спала, и я ничего не почувствовала.

На столике у кровати стоял завтрак. Горячий чай, свежий хлеб, мёд, масло. И маленький букет полевых цветов — васильков и ромашек, которых не должно было быть в этом сером, промозглом краю.

Я взяла букет.

Понюхала.

Они пахли летом. Свободой. Чем-то, что я потеряла, когда переступила порог этого замка.

— Спасибо, — прошептала я.

Не знаю, услышал ли он.

Но кольцо на моём пальце пульсировало чуть теплее, чем раньше.

—

Я спустилась в большой зал.

Николас сидел за столом — снова с бумагами, снова с кофе, снова с каменным лицом.

Но когда он увидел меня, его лицо изменилось.

Стало мягче. Теплее. Почти человеческим.

— Как рука? — спросил он.

— Не болит, — ответила я. — Спасибо, что перевязал.

— Не за что, — сказал он. — Это я виноват. Проклятие… оно не различает. Ты могла умереть.

— Но не умерла.

— Но могла.

Я села напротив него.

— Я хочу, чтобы ты научил меня, — сказала я.

— Чему?

— Как не умереть. Как жить в этом замке. Как справляться с проклятием. Как не ранить