Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Она ударила. Он выжил. Она умерла.

И он плакал над её телом, целовал её холодные руки, просил прощения у женщины, которая ненавидела его до последнего вздоха.

Он не чудовище, — сказали звёзды. Он человек. Сломанный, испуганный, отчаявшийся. Но человек.

— Я знаю, — прошептала я. — Я уже знаю.

Ты знаешь головой. Но сердцем — нет. Сердцем ты всё ещё боишься его. Боишься поверить. Боишься, что он обманет. Боишься, что умрёшь, как те, кто были до тебя.

— Это разумный страх.

Разумный страх — это трусость, наряженная в мантию мудрости.

Я хотела возразить, но звёзды не дали.

Посмотри на него сейчас. Посмотри на то, что он делает в эту минуту.

И я увидела.

Граница. Холодно, ветрено, снег идёт — крупный, липкий. Николас стоит на крепостной стене, смотрит на север, на земли, где живут дикие племена, которые мечтают захватить замок. Он не в шубе — в одном кожаном камзоле, хотя мороз трещит. Он не чувствует холода. Проклятие сжигает его изнутри, делает кровь горячей, а кожу — бледной.

Рядом с ним — офицер, что-то докладывает. Николас кивает, отвечает. Голос его ровный, спокойный. Но мысли — не спокойны.

Он думает обо мне.

Не о проклятии. Не о том, умру я или нет. Обо мне. О моих волосах, которые пахнут чем-то сладким. О моих глазах, которые смотрят на него с вызовом даже тогда, когда дрожат от страха. О моём смехе — редком, пряном, который он слышал всего несколько раз, но запомнил навсегда.

«Она там одна, — думает он. — Скучает. Злится. Наверное, ненавидит меня за то, что уехал. Или радуется. Не знаю, что хуже».

Я вижу это. Чувствую. Его мысли — тёплые, живые, почти осязаемые — касаются меня через звёзды, через пепел сгоревшего ковра, через сотни миль, которые отделяют нас.

— Он думает обо мне, — прошептала я.

Он думает о тебе каждую минуту, — ответили звёзды. — Каждую секунду. Даже когда спит. Ты — его надежда. Его последняя надежда.

— Я не могу быть чьей-то надеждой, — сказала я. — Я просто девушка. Которую продали. Которую обманули. Которую…

Которую любят, — перебили звёзды. — Которую любят так сильно, что это убивает его. Не проклятие. Любовь. Потому что он не знает, как её выразить. Не умеет. Никто не научил.

Я отняла руки от камня.

Звёзды погасли.

Комната снова стала серой, холодной, пустой. Только пепел от ковра кружился в воздухе — чёрный, лёгкий, как память.

Я сидела на полу, в этом пепле, и дрожала.

Не от холода.

От злости.

Я злилась на Николаса за то, что он знал меня лучше, чем я сама.

Знал, что мне будет скучно. Знал, что я сожгу ковёр — просто потому, что он сказал «если будет скучно». Знал, что звёзды заставят меня думать, чувствовать, видеть.

Знал, что я не смогу остаться равнодушной.

— Проклятый граф, — прошептала я. — Проклятый, хитрый, невыносимый граф.

Он не был ревнивым. Не был жестоким. Не был тем монстром, которого я искала.

Он был просто мужчиной, который знал меня. Которая видела меня насквозь — мою скуку, мою уязвимость, мою тоску по чему-то настоящему.

И он дал мне звёзды.

Потому что знал, что они мне нужны.

—

Я поднялась с пола.

Отряхнула платье от пепла.

Посмотрела на то место, где был ковёр. Камень снова стал серым, глухим, мёртвым. Никаких звёзд. Никакого космоса. Только холодный пол, на котором я стояла.

— Как ты это сделал, Николас? — спросила я пустую комнату. — Как ты узнал, что мне нужно?

Ответа не было.

Только ветер за окном.

Я вышла из малой гостиной, поднялась к себе, села на кровать и долго смотрела в стену.

Он не просто знал меня. Он понимал меня. Понимал, что я не выношу бездействия. Что мне нужно движение, огонь, разрушение — даже если это разрушение — просто сгоревший ковёр. Что мне нужна красота — настоящая, чистая, не фальшивая. Что звёзды — это единственное, чего не хватало в этом сером, промозглом замке.

«Почему ты не такой, каким я хочу тебя видеть?» — подумала я. — «Почему ты не чудовище? Почему ты не лжец? Почему ты не даёшь мне ненавидеть тебя?»

Потому что он не мог быть чудовищем. Даже если бы захотел.

Он был слишком человечным.

Слишком настоящим.

Слишком… нужным.

Я не хотела признавать это. Но звёзды не лгали. Они показали мне правду — ту, которую я прятала от себя за гневом, за колкостями, за попытками навредить.

Я скучала по нему.

Не по его телу. Не по его голосу. Не по его присутствию в гостиной.

По чему-то другому.

По тому чувству, которое возникало, когда он смотрел на меня. Когда говорил: «Я не хочу твоей смерти». Когда перевязывал мою руку шёлковым платфорком.

По чувству защищённости.

По чувству, что я не одна.

— Чёрт, — сказала я вслух. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я не хотела этого чувствовать. Не сейчас. Не здесь. Не с ним.

Но чувство было. Настоящее, живое, пульсирующее — как кольцо на моём пальце, которое снова стало тёплым.

—

Ночью я не спала.

Сидела на подоконнике, смотрела в окно на звёзды — настоящие, не те, что под полом. Они были далёкими, холодными, равнодушными. Но они напоминали мне о нём.

Я думала о записке.

«Если будет скучно — сожгите западный ковёр».

Он знал, что я сожгу. Знал, что мне будет скучно. Знал, что я любопытна, как кошка. Знал, что меня привлекает опасность и тайны.

Он знал меня.

И это бесило.

Потому что я не знала его. Совсем. Я знала факты — его детство, его жён, его проклятие. Но я не знала его чувств. Его желаний. Его страхов — настоящих, не тех, что он показывал.

Он открывал мне душу, но не всю. Какие-то комнаты оставались запертыми, и ключи от них он носил с собой.

А может быть, я просто не хотела их видеть.

Потому что если бы я увидела всё, мне пришлось бы признать, что он не враг.

И что он заслуживает любви.

Не той, купленной страхом и проклятием. Настоящей. Искренней. Свободной.

А я не умела любить.

Я не знала, как это делается.

В моей семье любовь была сделкой. Отец любил мать, пока она приносила ему наследников. Мать любила отца, пока он был богат и влиятелен. Сёстры любили меня, пока я была полезна.

Никто никогда не любил меня просто так.

Без причины.

Без выгоды.

Без контракта.

Николас говорил, что любит. Но