Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

он тоже хотел что-то получить — мою любовь, моё проклятие, мою смерть — я не знала. Он сам, кажется, не знал.

— Я не умею любить, — прошептала я в темноту.

Звёзды не ответили.

Только волки завыли в лесу — далеко, печально, безнадёжно.

—

Наутро третьего дня я проснулась с решением.

Я не буду больше пытаться навредить Николасу.

Не потому, что люблю его. Не потому, что простила. А потому, что это бесполезно. Всё, что я делаю, оборачивается против меня. Шипы — против моей руки. Ковёр — против моего сердца.

Я не умею воевать с ним.

Может быть, потому что война — не то, что нам нужно.

Может быть, нам нужно перемирие.

Я спустилась вниз, села за стол, взяла перо и бумагу.

«Николас.

Я сожгла ковёр. Звёзды были красивыми. Спасибо.

Не знаю, зачем ты это сделал. Может быть, чтобы позабавить меня. Может быть, чтобы показать, что ты знаешь меня лучше, чем я сама. Может быть, просто потому, что ты хороший человек, а я не хочу этого замечать.

Я попробую. Замечать.

Не обещаю любви. Я не умею любить. Но я обещаю перестать враждовать.

Возвращайся целым.

Азалия».

Я сложила письмо, запечатала его своим кольцом — отпечаток бесцветного камня на воске — и отдала гонцу.

— Передай графу лично в руки, — сказала я.

Гонец поклонился и ускакал.

Я осталась одна.

В большом зале, под взглядами волчьих шкур.

И чувствовала себя… легче.

Не счастливой. Не влюблённой. Не освобождённой.

Просто чуть меньше одинокой.

—

Николас вернулся вечером.

Я слышала, как стучат копыта во дворе, как он отдаёт команды конюхам, как его тяжёлые шаги поднимаются по лестнице.

Я ждала в гостиной.

Дверь открылась.

Он вошёл — уставший, замёрзший, с мокрыми волосами и красными глазами от ветра.

Увидел меня.

Замер.

— Ты написала письмо, — сказал он.

— Написала, — ответила я.

— Ты не злишься?

— Злюсь, — призналась я. — Но не на тебя. На себя.

— За что?

— За то, что не могу тебя ненавидеть.

Он подошёл ближе.

— Это плохо?

— Не знаю, — ответила я. — Время покажет.

Он смотрел на меня.

Долго.

Так долго, что я начала считать удары своего сердца.

— Я тоже не могу тебя ненавидеть, — сказал он. — Даже когда ты сжигаешь мои ковры и насылаешь шипы на мои сумки.

— Прости за шипы, — сказала я. — Это было глупо.

— Прощаю, — сказал он. — Если ты простишь меня за то, что я… за то, что я вообще появился в твоей жизни.

— Не прощаю, — сказала я. — Но работаю над этим.

Он улыбнулся.

Усталой, тёплой, почти нежной улыбкой.

— Я привёз тебе подарок, — сказал он.

— Какой?

Он достал из кармана маленький свёрток.

— Открой.

Я развернула грубую ткань.

Внутри был камень.

Маленький, гладкий, чёрный. Внутри него — светилась звезда. Настоящая звезда, застывшая в глубине камня.

— Это лунный камень из северных пещер, — сказал он. — Если смотреть на него в темноте, он светится. Как звёзды под ковром.

— Зачем ты мне это даришь?

— Чтобы ты не сжигала больше ковры, — сказал он. — И чтобы ты знала: звёзды всегда с тобой. Даже когда я далеко.

Я держала камень в руке.

Он был тёплым.

Как его рука.

Как кольцо на моём пальце.

Как слова, которые он не говорил, но которые я начинала слышать.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он.

Мы стояли напротив друг друга.

Между нами был вечер.

Серый, холодный, осенний.

Но в груди у меня горела маленькая звезда.

Та, которую он подарил.

Или та, которую я сама зажгла.

Я не знала.

Но знала, что это начало чего-то нового.

Не любви.

Но чего-то, что может однажды стать любовью.

Глава 8

Николас вернулся с охоты больным.

Я узнала об этом не сразу. Первым признаком была тишина — не та, звенящая, которую я научилась различать за дни его отсутствия, а другая, тяжёлая, давящая, как перед грозой. Слуги перешёптывались в коридорах, бледные, испуганные. Элли, подавая завтрак, уронила чашку — фарфор разлетелся на сотню осколков, и она смотрела на них с таким выражением, будто это были не осколки, а её собственные рассыпавшиеся надежды.

— Что случилось? — спросила я.

— Граф, — прошептала она. — Граф вернулся. Он… он болен.

— Болен? Чем?

Элли не ответила. Только посмотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами и выбежала из комнаты, оставив меня одну среди серой, холодной роскоши.

Я сидела за столом, сжимая ручку чашки так сильно, что побелели костяшки. Болен. Что значит «болен»? Простуда? Лихорадка? Или… проклятие?

Проклятие.

Оно всегда было с ним, внутри него, под кожей, в крови. Оно ждало. Оно требовало. Оно прогрессировало — так он сказал в один из наших долгих разговоров. С каждым днём, с каждой ночью, с каждым часом без любви оно съедало его заживо. Медленно. Болезненно. Неумолимо.

Охота была последней попыткой отвлечься. Или проверить себя. Или просто почувствовать себя живым, когда мир вокруг становился всё более серым и призрачным.

Я поставила чашку и направилась в восточное крыло.

В его покои.

Туда, где я никогда не была.

Коридоры замка в это утро казались длиннее, чем обычно. Тени под ногами — гуще. Свет из окон — тусклее. Я шла быстро, почти бежала, и мои шаги гулко разносились по каменным сводам, будто кто-то шёл за мной следом. Я не оборачивалась. Я знала, что это — только эхо. Или моё собственное сердце, которое вдруг решило биться в горле.

Возле двери в покои Николаса стоял камердинер — пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, похожими на карту прожитых лет. Он поклонился, когда я подошла.

— Граф не принимает, ваша милость, — сказал он.

— Я не спрашиваю, принимает ли он, — ответила я. — Я его жена. Я имею право войти.

— Граф велел…

— Граф болен, — перебила я. — У больных нет права указывать здоровым.

Камердинер посмотрел на меня с сомнением. Но посторонился.

Я толкнула дверь и вошла.

Покои Николаса были такими же, как и он сам — тёмными, суровыми, безлишними. Мебель из чёрного дуба, стены, обитые тёмно-синим бархатом, камин, в котором догорали угли, и массивная кровать под балдахином — та самая, в которой он спал, когда проклятие давало ему отдых.

Сейчас он лежал на этой кровати, укрытый до подбородка тяжёлым одеялом, и был похож на мертвеца.

Я замерла на пороге.

Я видела Николаса уставшим. Видела бледным. Видела с тёмными кругами под глазами и седыми прядями на висках. Но таким я его ещё не видела.

Его кожа была серой —