Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

не бледной, а именно серой, как пепел, как зимнее небо, как камни этого проклятого замба. Губы потрескались, обметались, покрылись тонкой коркой запёкшейся крови. Глаза закрыты, но веки подрагивают — он не спал, он был в забытьи, на границе между жизнью и смертью, где проклятие чувствовало себя особенно вольготно.

На тумбочке рядом с кроватью стоял кувшин с водой, глиняная кружка, тарелка с нетронутым хлебом и… бутылка вина.

Тёмное, густое, почти чёрное — то самое, которое привозили из южных королевств, и которое Николас любил пить, когда думал, что никто не видит.

Я подошла ближе.

— Николас, — позвала я.

Он не ответил.

— Николас, ты меня слышишь?

Только неровное дыхание — хриплое, тяжёлое, с присвистом. Будто каждое движение воздуха причиняло ему боль.

Я присела на край кровати.

Его лицо — вблизи — было ещё страшнее. Проклятие не просто иссушало его — оно высасывало из него жизнь, оставляя только оболочку. Тонкую, хрупкую, готовую рассыпаться от одного неосторожного прикосновения.

— Ты умираешь, — прошептала я.

Он не ответил.

Но его пальцы — лежавшие поверх одеяла — дрогнули.

Я сидела так долго — может быть, час, может быть, два. Смотрела на него. Слушала его дыхание. В моей голове роились мысли — тёмные, тяжёлые, как те тучи, что висели над замком весь день.

Он умирает.

Если он умрёт — проклятие умрёт с ним? Или перейдёт на меня? Или останется в замке, в стенах, в камнях, чтобы ждать следующего графа, следующую жену, следующую жертву?

Я не знала.

Но я знала одно: если он умрёт сейчас, я никогда не узнаю правду. Никогда не пойму, была ли любовь — его ко мне, моя к нему — реальной или просто иллюзией, порождённой страхом и проклятием.

И, может быть, — может быть — меня устраивало и то, и другое.

Я встала.

Подошла к тумбочке.

Взяла бутылку вина — тяжёлую, с тёмным стеклом, сквозь которое ничего не было видно. Открутила пробку. Понюхала.

Вино пахло сладко, тяжело, с нотками вишни и ещё чего-то терпкого, почти лекарственного. Идеальный вкус, чтобы спрятать яд.

Яд.

Я не принесла его с собой. Я не держала при себе никаких отрав. Но в этом замке, в этой комнате, в этой бутылке — мог ли быть яд уже? Может быть, кто-то из слуг? Может быть, враги, которые желали графу смерти? Может быть, само проклятие, которое устало ждать и решило ускорить процесс?

Я смотрела на бутылку.

В моей голове созревал план. Или не план — тень плана. Или просто мысль, которую я не решалась додумать до конца.

Если я дам ему это вино — и если в вине есть яд — он умрёт. Проклятие закончится. Я буду свободна. Вдовья свобода — не самая радостная, но всё же свобода. Я смогу вернуться в Файервид. Смогу выйти замуж снова — за кого-нибудь нормального, здорового, без проклятий и теней на стенах.

Я смогу жить.

И не будет больше этих серых дней. Не будет волчьих шкур на стенах. Не будет дождя, который идёт неделями. Не будет его — с его седыми висками, дрожащими руками и печальными глазами, которые смотрят на меня так, будто я — единственное солнце в его бесконечной зиме.

Я налила вино в кружку.

Тёмная, почти чёрная жидкость наполнила глиняный сосуд до краёв. Я держала её в руках и чувствовала, как тепло — моё тепло — переходит в холодную керамику, и как холод — его холод — поднимается по моим пальцам к запястью, к локтю, к самому сердцу.

— Ты умрёшь, — прошептала я. — И всё закончится.

Я подошла к кровати.

Наклонилась над ним.

Он был так близко — я чувствовала его дыхание на своей щеке, горячее, лихорадочное. Чувствовала запах его кожи — под слоем пота и усталости всё ещё тот самый, древесный, глубокий, почти живой.

— Николас, — позвала я. — Проснись. Выпей вина. Тебе станет легче.

Его веки дрогнули.

— Азалия, — прошептал он.

Голос его был слабым, сломанным, как старая струна.

— Я здесь, — сказала я. — Пей.

Я поднесла кружку к его губам.

Он сделал глоток.

Маленький, слабый, почти детский. Вино стекло по подбородку, оставив тёмное пятно на серой коже.

— Ещё, — сказала я.

Он сделал ещё глоток.

И ещё.

Кружка почти опустела.

Я смотрела на него, и моё сердце билось где-то в горле, и руки дрожали, и в голове пульсировала одна мысль: «Ты убиваешь его. Ты убиваешь человека, который смотрел на тебя как на солнце. Который перевязывал твою рану шёлковым платком. Который подарил тебе звезды в камне, потому что знал, что ты скучаешь».

— Азалия, — прошептал он снова, но теперь не мне.

Во сне.

Его глаза были закрыты, но лицо вдруг стало мягче, моложе — будто проклятие отступило на несколько мгновений, давая ему передышку.

— Цветок мой, — сказал он.

Я замерла.

— Цветок мой, — повторил он, и уголки его губ дрогнули в слабой, почти невидной улыбке. — Не уходи. Останься. Пожалуйста.

Кружка выпала из моих рук.

Глиняный звон разбился о каменный пол, и тёмное вино растеклось лужицей — похожей на кровь, на ковёр, на те звёзды, что он подарил мне, чтобы я не сжигала больше его вещи.

Я смотрела на него.

На его лицо — во сне спокойное, беззащитное, почти красивое.

На его губы, которые только что произнесли «цветок мой».

И чувствовала, как что-то внутри меня — то самое, что я пыталась заморозить, запереть, убить — оттаивает.

Трещина.

Маленькая.

Тонкая.

Незаметная.

Но она была.

Он назвал меня «цветок мой».

Во сне.

Когда не мог контролировать себя. Когда не мог играть роль. Когда не мог прятать свои чувства за маской каменного безразличия.

Он любил меня.

Не надеялся полюбить. Не пытался полюбить.

Любил.

Уже.

Несмотря на проклятие. Несмотря на мой шиповник. Несмотря на мои колкости, мои попытки флиртовать с капитанами, мою злость, мой страх, моё желание навредить ему.

Любил.

Меня.

Азалию.

Цветок.

Я не знаю, сколько просидела так — на краю его кровати, глядя на разбитую кружку и тёмную лужицу вина, которая медленно впитывалась в щели между камнями.

Мысль о яде умерла.

Она не ушла — она просто перестала быть мыслью. Растворилась. Испарилась. Осталось только чувство — липкое, стыдное, которое я не могла назвать.

Мне было стыдно.

Стыдно, что я хотела его убить. Стыдно, что пришла сюда не помочь, а добить. Стыдно, что почти сделала это — налила вино, поднесла к губам, заставила пить.

Если бы в этом вине был