Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Спал он мирно — без бреда, без метаний, без проклятых снов.

Я положила ладонь на его руку, и он, даже во сне, сжал мои пальцы в ответ.

— Цветок мой, — прошептал он.

В который раз.

Я не знала, что это значит — для него. Может быть, просто ласковое слово. Может быть, воспоминание о матери, которая называла его так в детстве. Может быть, надежда на то, что я расцвету здесь, в этом сером замке, среди волчьих шкур и старых проклятий.

Но для меня это слово стало ключом.

Тем, который открывает дверь, куда я боялась войти.

Комнату, где хранилось то, что я прятала от себя.

Чувства.

Не любовь — пока нет.

Но что-то очень похожее на неё.

—

Он проснулся ближе к полудню.

На завтрак я принесла ему бульон, хлеб и чай — не вино, нет, вино я вылила в раковину, а бутылку разбила о каминную решётку.

— Вино кончилось, — сказала я, когда он спросил.

— Жаль, — сказал он.

— Не жаль.

— Ты права, — кивнул он. — Не жаль.

Он пил бульон маленькими глотками, и я видела, как силы возвращаются к нему — капля за каплей, глоток за глотком.

— Спасибо, — сказал он, ставя кружку на тумбочку. — Ты спасла меня.

— Я чуть не убила тебя, — напомнила я.

— Но не убила. А потом спасла. Это важнее.

— Для тебя — может быть. Для меня — нет.

— Для меня — да, — сказал он. — А ты для меня сейчас важнее, чем для себя.

Я не знала, что на это ответить.

Поэтому я встала, поправила одеяло, подоткнула его со всех сторон, как делала для младших сестёр, когда они болели.

— Отдыхай, — сказала я. — Я приду вечером.

— Придёшь?

— Приду.

Я вышла из его комнаты быстрым шагом, почти бегом, чтобы он не увидел моих глаз.

Они были мокрыми.

Снова.

—

Я шла по коридорам замка, и камни под ногами казались мягче, чем обычно. Тени на стенах — не такими страшными. Волчьи шкуры в большом зале — почти уютными.

Что-то изменилось.

Не в замке.

Во мне.

Я не знала, как это назвать. Не любовь — слишком громко. Не симпатия — слишком слабо. Что-то среднее. Что-то, что росло, как тот шиповник, что я насылала на его седельную сумку, но теперь — без шипов. Только нежные листья. Только надежда, что однажды распустятся цветы.

— Элли, — сказала я, встретив служанку в коридоре. — Вели приготовить графу свежее бельё. И купите цветов. Живых. Любых.

— Цветов, ваша милость? — удивилась она. — В замке Бейвуд никогда не было цветов.

— Будут, — сказала я. — Я так хочу.

Элли поклонилась и убежала выполнять приказ.

Я поднялась к себе, села у окна и достала камень со звездой — тот, что Николас привёз мне с границы.

Сжала его в ладони.

Он был тёплым.

Живым.

Как его любовь.

Которую я не просила.

Которую не заслужила.

Но которую — начинала принимать.

—

Вечером я снова пришла к нему.

Он сидел на кровати, подперев спину подушками, и читал какую-то книгу — старую, в кожаном переплёте, с выцветшими буквами.

— Тебе нельзя читать, — сказала я. — Тебе нужен отдых.

— Мне нужна ты, — ответил он, закрывая книгу. — Но ты здесь. Значит, всё остальное подождёт.

Я села на край кровати.

— Ты бредил ночью, — сказала я.

— Знаю, — кивнул он.

— Ты называл меня цветком.

— Я всегда называю тебя так, — сказал он. — Только во сне. Или когда не могу сдержаться.

— Зачем ты сдерживаешься? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

Долго.

Так долго, что я начала краснеть.

— Потому что боюсь, — сказал он наконец. — Боюсь, что если скажу слишком много, ты уйдёшь. Или останешься из жалости. И то, и другое — смерть.

— Я уже осталась, — напомнила я.

— Из-за болезни, — сказал он. — Из-за того, что я назвал тебя цветком во сне. Из-за стыда за попытку отравить меня. Не из-за любви.

— А если я не знаю, из-за чего я осталась? — сказала я. — Если я сама не понимаю?

— Тогда жди, — сказал он. — Любовь не терпит спешки. Она придёт, когда будет готова. Или не придёт никогда. Но время покажет.

— А если времени нет?

— Тогда будем жить так, — сказал он. — Рядом. Вместе. Не любя, но и не ненавидя. Этого достаточно.

— Недостаточно, — покачала я головой.

— Для тебя — может быть. Для меня — более чем.

Он протянул руку и коснулся моей щеки.

Кончиками пальцев.

Так легко, что я почти не почувствовала.

Но моё сердце — почувствовало.

Оно пропустило удар.

А потом забилось чаще.

— Цветок мой, — прошептал он.

— Не называй меня так, — сказала я. — Это слишком…

— Слишком что?

— Слишком личное.

— Ты моя жена, — сказал он. — Всё, что между нами, — личное.

— Я не твоя жена по любви, — возразила я.

— Не по любви, — согласился он. — Но ты моя жена. И я буду называть тебя так, как хочу. Цветок мой. Роза. Фиалка. Невеста. Солнце моё. Всё, что приходит в голову, когда я смотрю на тебя.

— Ты болен, — сказала я. — У тебя бред.

— Ты права, — улыбнулся он. — Бред. Пройдёт.

— А любовь?

— Любовь не пройдёт, — сказал он. — Даже когда я умру — не пройдёт.

Я не знала, что на это ответить.

Поэтому я просто сидела рядом и держала его за руку.

И чувствовала, как что-то внутри меня — там, глубоко, куда я не пускала никого — начинает цвести.

Медленно.

Робко.

Как цветок среди камней.

Как надежда среди проклятий.

Как любовь, которую я так долго отрицала.

Глава 9

Николас поправлялся медленно.

Прошло три дня с той ночи, когда я почти отравила его, а потом передумала по вине дурацкого ласкового слова, сказанного во сне. Три дня я сидела у его постели, поила его отварами, читала вслух скучные книги из библиотеки (романов в этом проклятом замке не водилось, только хроники, трактаты и старые легенды, которые я знала наизусть ещё до свадьбы). Три дня он смотрел на меня своими синими глазищами — уже не мутными, не больными, а ясными, почти прозрачными, как северное небо после долгой зимы.

— Ты не обязана, — сказал он на второй день, когда я поправляла ему подушку.

— Что не обязана?

— Сидеть здесь. Ухаживать. У меня есть слуги. Камердинер. Лекарь.

— Лекарь старый и почти слепой, — ответила я. — Камердинер боится к тебе подойти, потому что ты уволил его предшественника за то, что тот подал тебе холодный чай. А слуги… слуги не