Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Он посмотрел на меня.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он помолчал.

— Это будет трудно, — сказал он. — Проклятие не любит, когда его изучают. Оно предпочитает, чтобы ему подчинялись.

— Плевать я хотела на то, что любит проклятие, — сказала я. — Я хочу жить.

— Я тоже, — сказал он. — Поэтому я помогу.

Он протянул руку через стол.

Я взяла её.

Его рука была тёплой — как в день свадьбы, но теперь это тепло не пугало меня. Оно грело.

— С чего начнём? — спросила я.

— С основ, — сказал он. — С того, как проклятие реагирует на магию. С того, как отличить своё колдовство от чужого. С того, как защитить себя от отката.

— Ты знаешь всё это?

— Я учился на своих ошибках, — сказал он. — И на ошибках своих жён. Слишком многих жён.

В его голосе была боль.

Не та, которую он показывал мне раньше — сдержанная, мужская, почти невидимая. Настоящая. Глубокая. Та, которую он носил в себе годами и никогда никому не показывал.

— Расскажи мне о них, — попросила я. — Об Элеоноре и Изабель. Не факты. О них. О том, какими они были.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что я хочу знать, — сказала я. — Кого ты потерял. И почему ты боишься потерять меня.

Он молчал так долго, что я уже решила — не ответит.

Потом начал говорить.

Тихо. Медленно. С болью, которая не утихала даже спустя годы.

Элеонора была весёлой. Она смеялась громко, заразительно, и когда она смеялась, даже проклятие замолкало на несколько мгновений. Она любила танцевать и ненавидела, когда кто-то повышал голос. Она умерла в день свадьбы, перерезав себе горло, потому что тень вошла в неё, а она не смогла с этим жить.

Изабель была тихой. Она почти не разговаривала — только смотрела. У неё были грустные глаза и руки, которые всегда дрожали. Она ненавидела Николаса — не за то, что он сделал, а за то, кем он был. Она прокляла его искренне, всей душой, и он убил её, когда она бросилась на него с ножом. Ей было девятнадцать.

— Я похоронил их рядом, — сказал Николас. — Под старым дубом на восточном холме. Иногда я хожу туда и разговариваю с ними. Прошу прощения. За то, что не смог спасти. За то, что вообще встретил их на своём пути.

— Это не твоя вина, — сказала я.

— Моя, — ответил он. — Я знал о проклятии. Знал, чем это кончится. Но я женился снова. И снова. Потому что надеялся. Потому что не мог смириться с тем, что обречён.

— Ты не обречён, — сказала я.

— Я обречён, — покачал он головой. — Как и ты. Пока проклятие не будет снято, мы оба обречены. Но я не хочу, чтобы ты умерла. Даже если для этого мне придётся умереть самому.

Я смотрела на него.

На его седые виски. На его уставшие глаза. На его руки, которые дрожали, когда он говорил о мёртвых жёнах.

И я поняла.

Он не просто боялся потерять меня.

Он боялся, что я стану ещё одним именем на могильной плите. Ещё одной женщиной, которую он не смог спасти. Ещё одной причиной ненавидеть себя.

— Я не умру, — сказала я. — Я не позволю себе умереть. И тебе не позволю.

— Ты не можешь это контролировать, — сказал он.

— Могу, — ответила я. — Я — Азалия де Файервид. Моя прабабка сожгла армию. Моя мать пережила отца, хотя никто не давал ей больше года. Я сильнее, чем ты думаешь.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и люблю.

Он снова сказал это.

Люблю.

Как что-то само собой разумеющееся. Как факт, который не требует доказательств.

— Ты говоришь это так легко, — сказала я.

— Это не легко, — ответил он. — Это больно. Потому что каждый раз, когда я говорю это, я вспоминаю, что могу потерять тебя. Но я всё равно говорю. Потому что если я умру, не сказав этого ни разу, моя смерть будет бессмысленной.

Мы сидели напротив друг друга.

Между нами был стол, заставленный едой, которую никто не ел.

Между нами была пропасть из страха, недоверия и чужой боли.

Но в этой пропасти начинал прорастать маленький росток.

Не любви. Пока нет.

Но надежды.

А надежда — это уже много.

Глава 7

Николас уехал на рассвете.

Я слышала, как он возится в гостиной — собирает какие-то бумаги, тихо переговаривается с камердинером, скрипит сапогами по каменному полу. Слышала, как он подошел к двери моей спальни и замер. Долго стоял. Я чувствовала его присутствие даже сквозь толстое дерево — тяжелое, тёплое, живое.

Он не постучал.

Не попрощался.

Просто стоял.

А потом его шаги стихли.

Дверь в коридор открылась и закрылась. И наступила тишина.

Такая тишина, какая бывает только в замках, где живут проклятия. Звенящая, плотная, почти осязаемая. В ней не было ничего уютного — только пустота и холод, которые заполняли каждую щель, каждую трещину в стенах, каждую складку тяжёлых портьер.

Я лежала на кровати, смотрела в потолок и ждала.

Чего?

Чувства облегчения.

Освобождения.

Радости от того, что наконец-то могу побыть одна, без его тяжёлых взглядов, без его молчания, без его дрожащих рук, которые перевязывали мою рану шёлковым платком.

Но облегчение не приходило.

Вместо него в груди поселилось странное, липкое чувство, похожее на тоску. Я не хотела называть его скукой. Я не хотела называть его вообще.

Я просто лежала и смотрела в потолок.

— Ты рада, — сказала я себе вслух. Мой голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Ты должна быть рада. Он уехал. Три дня свободы. Никто не будет следить за тобой, не будет читать нотации, не будет смотреть на тебя своими печальными глазами, от которых хочется то ли плакать, то ли бить посуду.

Я села на кровати.

— Я рада, — повторила я громче.

Солнце за окном — тусклое, северное, почти не греющее — пробивалось сквозь тучи. Дождь кончился. Впервые за много дней. Может быть, это знак. Может быть, мир радовался вместе со мной.

Я встала, накинула халат и подошла к окну.

Лес чернел на горизонте. Волки не выли — молчали, будто тоже уехали вместе с Николасом. Только ветер гулял по замку, завывая в башнях, хлопая ставнями, играя с дымом из труб.

— Свобода, — прошептала я.

И почти поверила в это.

День тянулся медленно.

Я позавтракала одна — в большой столовой, под взглядами волчьих шкур и мёртвых гербов. Еда была вкусной, но безвкусной. Чай — горячим, но не грел. Я