Свобода без корсета - Людмила Вовченко

возраст превращался не в слабость, а в знак власти. Она закрыла за собой дверь. — Ты не спустился к ужину. — Я не голоден. — Это обычно означает, что ты думаешь. — Иногда это означает, что я не голоден. Изабель подошла к столу, взяла серый образец ткани, который он отложил первым, и провела пальцами. — Слишком жёстко. — Я знаю. — Тогда почему он здесь? — Чтобы напоминать мне, что поставщик снова пытается продать нам посредственность с лицом преданного партнёра. Мать едва заметно улыбнулась. — Твой отец сказал бы мягче. — Отец сказал бы то же самое, только заставил бы поставщика поверить, что это была его собственная мысль. — Верно. Она положила ткань на место и наконец посмотрела на сына. — Ты думаешь о мадемуазель Лакруа. Александр отпил коньяк. — Вы тоже. — Разумеется. Я привела в наш дом возможную проблему. Было бы легкомысленно о ней не думать. — Возможную проблему? — Красивую молодую женщину с внезапно проснувшейся дерзостью, странными идеями и интересом к белью. — Интерес к белью не всегда опасен, мама. Изабель посмотрела на него. Он впервые за вечер улыбнулся. — Александр. — Что? — Не испытывай моё терпение. — Я никогда не делаю этого без причины. — Вот именно. Она села в кресло у камина. Не попросила разрешения. Ей оно не требовалось. Изабель де Бомон в любом помещении выглядела так, словно мебель существовала для неё лично. — Ты заметил, что она изменилась? — Да. — Насколько? — Полностью. Мать кивнула. — Значит, мне не показалось. — Вы видели её раньше? — Несколько раз. У Ривьеров, у Ларошей, на благотворительной распродаже. Миловидная, талантливая, нервная. Слишком зависимая от мнения окружающих. Слишком готовая благодарить за малейшее внимание. Сегодняшняя женщина не благодарила. Она торговалась. Отказывала. Проверяла. И совершенно не испугалась меня. — Это вас обидело? Изабель холодно улыбнулась. — Это меня заинтересовало. Александр поставил бокал на каминную полку. — Она не охотница. — Пока не уверена. — Я уверен. — Мужчины часто бывают уверены именно тогда, когда женщина красива. Он посмотрел на мать без раздражения. Слишком старая тема. Слишком глубокий шрам. — Я не настолько молод. — Мужчина может быть молодым в своей глупости в любом возрасте. Александр тихо усмехнулся. — Приму к сведению. Изабель смотрела на огонь. Пламя отражалось в чёрном жемчуге её серёг маленькими живыми точками. — Селина тоже казалась честной. Имя прозвучало спокойно. Слишком спокойно. Александр почувствовал, как внутри привычно похолодело. Селина. Три года прошло, а имя всё ещё имело неприятный вкус. Не боли. Нет. Боль выгорела быстро. Осталось отвращение к собственной слепоте. Она была идеальна. Именно это теперь казалось самым подозрительным. Безупречная дочь хорошей семьи. Достаточно красива, достаточно воспитанна, достаточно умна, чтобы не казаться пустой. Она умела слушать. Умела смеяться вовремя. Умела говорить с его отцом о благотворительности, с матерью — о домах, садах и семейных традициях, с ним — о поездках, книгах и будущем так, будто действительно представляла это будущее рядом. А потом Александр случайно услышал, как она разговаривает со своей компаньонкой. Не всё. Достаточно. «Изабель придётся отодвинуть. Сначала мягко. Потом дом в Нормандии. Она слишком привыкла командовать, но после свадьбы это будет мой дом». Он тогда не вошёл сразу. Стоял за приоткрытой дверью и слушал, как женщина, которая через месяц должна была стать его женой, холодно раскладывает его семью как предметы мебели. Мать — убрать. Отца — уважать на людях, ограничить в делах. Его — «направить». Слово было именно таким. Направить. С тех пор Александр плохо переносил женщин, которые слишком быстро говорили о будущем. И материна подозрительность, при всей своей тяжести, не родилась на пустом месте. — Маргарита Лакруа не похожа на Селину, — сказал он. — Сейчас — нет. — Именно. Изабель повернула голову. — Что значит «сейчас»? Александр прошёл к столу, взял одно из новых лекал, которое попросил зарисовать по памяти сразу после возвращения. Он не мог забыть угол линии, которую заметил у Маргариты. Слишком интересно. Слишком непривычно для обычной портнихи. — Она стала другой за очень короткое время. — Люди меняются после болезни, потери, страха, удара. — Или после решения. — Какого? — Перестать быть удобной. Мать молчала. Александр положил лист обратно. — Ты сама это видела. Она не просто дерзит. Дерзить легко. Она считает. Оценивает риск. Видит назначение платья как инструмент влияния. Замечает не ткань отдельно, а женщину внутри ткани. — Красиво сказано. — Точно сказано. Изабель встала и подошла к столу. — Тебя задела её фраза о женщине внутри ткани? — Да. — Почему? Александр посмотрел на образцы. — Потому что на фабрике мы слишком часто говорим о ткани так, будто она заканчивается на рулоне. Плотность. Цвет. Цена. Износ. Партия. Срок. А она сегодня напомнила, что ткань становится важной только тогда, когда начинает служить человеку. — Женщине, — уточнила Изабель. — В её случае — женщине. Мать взяла бокал, который он так и не допил, посмотрела на янтарную жидкость и поставила обратно. — Адель действительно приедет завтра. — Я знаю. — И я не позволю мадемуазель Лакруа превратить мою племянницу в предмет обсуждения. — Вы как раз для этого к ней и пришли. Изабель медленно подняла глаза. — Осторожнее. — Мама, ты могла заказать платье у дома Лемуан. Или у мадам Жирар. Или у любой портнихи, которая выполнит всё ровно так, как ты скажешь. Но ты поехала к Лакруа. После слухов о её странностях. После того как услышала о её новых лекалах. После того как захотела проверить, правда ли она сошла с ума или просто начала думать иначе. Изабель молчала. Александр продолжил: — Ты хочешь, чтобы Адель заметили. Но так, чтобы никто не понял, что это была твоя идея. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом мать улыбнулась. Совсем чуть-чуть. — Ты становишься слишком похож на отца. — Сочту это комплиментом. — Это была констатация. — Удобная форма комплимента. Изабель отвернулась к окну. — Адель нужна помощь. В её голосе впервые за вечер появилась не сталь, а усталость. Едва заметная. Почти скрытая. Но Александр услышал. Он всегда слышал это у матери, как бы тщательно она ни прятала. — Она робкая, — сказала Изабель. — Слишком тихая. После смерти матери провела годы в провинции с людьми, которые считали скромность единственным